Обнажая местью

После ночи в слезах идти в школу тяжело, и, даже если пользоваться косметикой, которая, как грим, накладывается на кожу, преображая человека, эти мешки под глазами и красные глаза не смог спасти и даже искусный визажист. Тяжело вздохнув, сажусь за парту, и, положив голову на предплечье, прикрываю глаза, а разговор с матерью так и звенит в моей голове, проигрывается снова и снова, словно заезженная и единственная пластинка на патефоне. - Женечка, до экзаменов остался месяц, и я уже не в силах что-либо изменить, - голос матери, робкий и шаткий, словно, наконец встав на ее сторону, пытаясь защитить и отстоять свои права независимого человека, я терпела крах вместе с ней, подчиняясь неконтролируемым нами обстоятельствам. Я продолжаю реветь, крепко обнимая ее, чувствуя тесную связь матери-дочери и нуждаясь в ней, как никогда раньше. Да, мама была мне не просто человеком, подарившим жизнь, но и подругой, имеющей понятие о личном пространстве ребенка. Но сейчас, чувствуя эту недоговоренность между нами, разлад, который учинил Дубровский, я просто не могла сказать ни слова, и лишь гортанные стоны заменяли любые звуки. Все казалось бесполезным, бессмысленным и настолько глупым, что хотелось прекратить это, отключить эмоции, забрать непонятную боль в груди и заставить ее исчезнуть. Но боль не исчезает, и эта старая рана ныла, будто медленно разъедала кожу, попадала в кровь и добиралась до сердца, заражая его. Поднимая голову, вижу предмет тех самых мук и страданий, который спокойным и уверенным шагом заходит в класс, раскрывает свою чертову тетрадь, отмечая присутствующих. Начинает очередную глупую тему, и все, что мне остается, так это наблюдать за тем, как Настя с легким, не верю своим глазам, вожделением смотрит на Дубровского. Он дал трещину в моей системе. Ворвался в мою жизнь, как ураган, постепенно пожиная плоды мести и довольствуясь ими. А теперь лишал меня и подруги, медленно, но верно встававшей на защиту горе-юриста. - Павел Георгиевич, - я поднимаю руку, - можно выйти? Пересекаюсь с его строгим взглядом, скользящим по мне, словно змея, осторожно ползущая по коже. В голове невольно возникает утро в постели Дубровского, и его более добрые, веселые глаза, которые сейчас не имели ничего общего с человеком, сидящим за учительским столом. - Иди, - отвечает он, и, схватив сумку, перед тем, как услышать возмущение или возражение, я закрываю за собой дверь, покидая кабинет и спасаясь почти бегством, на ходу утирая эти чертовы предательские слезы. - Женя? – голос Вани отвлекает меня, сидящую на скамейке около кабинета географии, где должен был состояться следующий урок. Парень вынимает наушники из ушей, недоуменно глядя на меня, а я, читая, стараюсь не поднимать своих глаз, все еще наполненных слезами. Никто не должен видеть мою слабость. Никто не должен знать, что я уязвима. - Почему ты не на праве? – спрашиваю я, видя, что парень сел рядом со мной, глядя в учебник и доставая атлас. - Скорее, вопрос тебе адресован, - отвечает Ладин, и я бросаю на него взгляд искоса. - Мне стало плохо, - пожимаю плечами, вновь читая параграф и пытаясь запомнить все крупные центры пищевой промышленности. И каким боком это тебе понадобится, Суровцева? Я чувствую прикосновения Вани на своем плече и слегка вздрагиваю, когда парень прижимает меня к себе на несколько секунд. - Прорвемся, Суровцева, - он усмехается, - уж кто-кто, а ты точно надерешь зад Дубровскому. Я улыбаюсь, чувствуя, что на моей стороне остался, как минимум, один человек, готовый поддержать меня и в эту тяжелую минуту.

***

- У меня к тебе есть две новости, - Настя заходит в мою комнату, спокойно и уже по-хозяйски открывая шкаф с одеждой, выбирая то, что, по ее мнению, еще относилось к категории «можно носить». - Одна хорошая, а другая – не совсем? – спрашиваю, повернувшись к девушке и разглядывая процесс «Снимите это немедленно!» в малобюджетной версии. - Да, но за обе ты должна заплатить, - та, вытащив почти все вещи из шкафа, начинает раскладывать их по своему усмотрению. - Чем же? – признав это занятие не особо интересным для своих глаз, вновь поворачиваюсь к ноутбуку, допечатывая отчет по лабораторной работе. - Колись, - она плюхается на кровать, заставляя меня снова обернуться, - было у вас с Ванькой или нет? Опешив от вопроса, я растерянно смотрю на стену, впрочем, именно такое мое поведение говорит само за себя. - Эх, - вздыхает подруга, - я надеялась, что Ладин наконец-то взял контроль в свои руки. - То есть? – пытаюсь разорваться между лабой и подругой, в итоге выбирая второе, как приоритетное. - Ну почему ты такая слепая, Суровцева? – девушка окончательно чувствует себя хозяйкой, доставая подушку и кладя ее под голову. - Нравишься ты парню уже не знай, сколько лет. И ни он не решается, ни ты в упор этого не видишь. Я вздыхаю, а привычка Насти крутить одну и ту же шарманку начинает потихоньку раздражать. - Лучше новости говори, - буркнув, поворачиваюсь обратно к ноутбуку, принимая его, как родного, и продолжая строить графики и диаграммы. - С какой начать? - С той, что похуже. - Дубровский будет играть Дарси. Я замираю, а пальцы немного нервно опускаются на мышь. С неуверенностью поворачиваюсь к Насте, думая, что та меня разыгрывает. - Он монотонно говорит, - произношу, чувствуя смятение, - не справится же. - А теперь новость получше, - Платунова усмехается, - не поверишь, но он шикарно играет. Я недоверчиво смотрю на нее, изогнув бровь, а внутри что-то настойчиво стучит, вызываемое лишь именем Дубровского. Чтобы он сквозь землю провалился. - А что с Артемом? – спрашиваю, хмурясь и искренне надеясь, что моим «напарником», ну, а если быть точнее, любовью Элизабет, окажется не горе-юрист. Мне Павла Георгиевича уже по горло хватало, и, сбегая с его уроков, не приходя на его факультативы, дополнительные занятия, я все равно чувствовала этот холодный взгляд, преследовавший меня в стенах школы. - Слег с ангиной, полторы недели точно будет болеть, - Настя удрученно произносит, и все мои надежды рушатся. Прекрасно, Суровцева. Мало того, что этот новоиспеченный учитель забрал твое спокойствие и подругу, так еще он хочет лишить тебя театра. Мстительная сволочь. - А если мне отказаться? – спрашиваю, пересев на кровать и глядя на свою подругу. - Не прокатит, Елене Викторовне тебя не на кого заменить. Кстати говоря, она сама предложила роль Дубровскому, тот и согласился. - Он успеет выучить? – наклоняю голову набок. - Справится Пашенька, не переживай, - подруга усмехается, - и ты все сделаешь правильно, Женя. Я вздыхаю, доставая другую подушку, и кладу на нее голову, устремляя взгляд в потолок и стараясь вернуть комнате умиротворенность после этой новости. Проходит минута, две, три, но молчание меня, рассматривающую светлую люстру. Что-то в воспоминаниях внезапно колыхнулось, и, напрягая память, пытаюсь всеми силами воссоздать тот момент, но в голове появляются лишь светящиеся шары. Продолжая лежать, слышу легкие всхлипы, и, поднявшись, смотрю на Платунову. - Андрей со мной не разговаривает, - произносит тихо Настя, и я сжимаю губы в тонкую линию, - думаю, это разрыв. Ее без того высокий голос стал тоньше, слегка дребезжит, и вся былая уверенность тут же испаряется. Я знаю, что Андрей действительно любит девушку, это можно легко прочесть в его озабоченном взгляде, беспокойном голосе. Но Настя… с ней все было сложнее, а допустить разрушения Дубровским еще одной девичьей жизни я не могла. - Я поговорю с ним, - я ложусь прямо напротив нее, тут же попадая в объятия подруги и слыша ее тяжелые всхлипы и чувствуя слезы на своей футболке. - Он тебя не послушает, - слабо шепчет она, и я грустно улыбаюсь, прижимая Настю к себе и пытаясь успокоить. - Послушает, - слабо улыбаюсь, словно вымучивая эту улыбку, - меня послушает.

***

- Я ведь вижу, что она увлечена кем-то другим, - произносит он тихо, когда мы сидим в кафе недалеко от моего дома. - Настя любит тебя, - я хмурю брови, а чай из чашки в слегка дрожащей руке желает принять новую форму в виде лужи на столе. - Но не только меня, - произносит, словно отрезая, Андрей, и что-то внутри нервно, с последним вдохом падает вниз, - просто скажи мне правду, Жень. - Я… - сжимая челюсти, - она так сильно плакала, когда поняла о разрыве, - неуверенно поднимаю взволнованные глаза на Андрея, замечая, как на мгновение они наполнились болью. Но парень взял себя в руки. - Кто он? – более настойчиво и уверенно. - Андрей, Настя сама не понимает этого, ты нужен ей, ты… - но парень перебивает меня, чуть ли не ударяя кулаком по столу и заставляя вздрогнуть. - Кто он?! – в его голосе я слышу злость. Я сдаюсь, поставив чашку на стол и слабо вздохнув, чувствуя, что разговор в итоге перешел не в то русло, в которое я хотела его направить. - Дубровский, - тихо шепчу, и Андрей встает, покидая кафе в эту же секунду.

***

Пальцы осторожно опускаются на клавиши, начиная медленную и спокойную мелодию, и это убежище в музыкальном зале, еще не тронутое ни Настей, ни Павлом Георгиевичем, ни остальными людьми, которые вертелись в этом непонятном круговороте. Неуверенно делаю аккорд, и звук, слегка неправильный, тут же говорит об ошибке. Вздохнув, играю «Лунную сонату» с самого начала, искренне веря, что музыка сможет исцелить меня, и что нежные и спокойные мелодии подействуют, как бальзам на душу. Мама отдала меня в музыкальную школу в возрасте 6-ти лет, но отец решил, что это лишнее и, не особо любя музыку в доме, где ему нужно было спокойствие, он решил забрать меня из класса пианино. Но любовь к музыке осталась, и, несмотря на это, тайком я выбирала дни, чтобы посещать учителя в музыкальной школе. Конечно, диплома об окончании мне не дали, но я не считала это особо важным. Главным было то, что я продолжала играть, и делать это не ради отца, а для себя. После, здесь я договорилась с Еленой Викторовной и та разрешила мне приобрести копию ключей от музыкального класса, и я могла приходить сюда каждый раз, когда мне захочется излить душу нотами и аккордами. Заигравшись, внезапно переключаюсь на живое и громкое, резкое произведение современного музыканта. Tom Odell – Another Love. Неуверенно начинаю петь, зная, что вокальные данные у меня находятся, к сожалению, не на уровне идеальной певицы, но и не режут слух. Невольно вспоминаю о Насте, увлекаясь пением и мелодией, зная, что в школе осталось слишком мало учеников, и вряд ли моя игра привлечет чье-то внимание. Но, когда в комнате появляется Дубровский, я перестаю петь, тут же опуская взгляд на клавиши, но, тем не менее, играю, а слова звучат лишь в моей голове. - Уйдите отсюда, Павел Георгиевич, - произношу уверенно, и мой выпад сопровождается резким аккордом. Лишь бы не сбиться при нем. - Мне нужно с тобой поговорить, - он закрывает дверь, а затем подходит ко мне неспешным шагом, но я пытаюсь игнорировать новоиспеченного учителя, продолжая нажимать нужные аккорды. Он молчит, стоя рядом со мной и слушая музыку, и это лишь сильнее раздражает, провоцируя на злость и на чертовы ошибки. - Не стойте над душой, - шиплю, чуть ли не ошибившись аккордом. Но, когда Дубровский не меняет свою локацию, я останавливаюсь. Медленно накрываю клавиши крышкой, и, встав, поворачиваюсь к нему. - Ты не ходишь на мои занятия, - начинает он. - Я не вижу в них необходимости, - отвечаю, не поддаваясь и глядя в глаза Дубровского с вызовом. - И предпочитаешь музыку вместо подготовки к экзамену? Я забыл, - он старается язвить, - ты поступаешь в музыкальную консерваторию или на юридический? Что скажет на это твой отец? – я хочу, чтобы уголки его губ приподнялись в знаменитой довольной мстительной ухмылке Павла Георгиевича. Но этого не происходит, и ситуация больше напоминает мне выговор маленькой девочки ее строгим учителем. - Это не ваше собачье дело, - шиплю, прищурив взгляд. Дубровский резко подается вперед, опираясь о пианино, и таким хитрым способом операции «Кольцо» я окружена и не имею шанса выбраться отсюда. - А что же мое дело, Суровцева? – я чувствую его дыхание и покрываюсь мурашками, видя, что нас разделяет несколько сантиметров. - Просвети меня, будь любезна. Я злюсь. Злость и ненависть мгновенно обретают физическое выражение и, только почувствовав боль в ладони, я понимаю, что оставила ее след на щеке Павла Георгиевича. - Не распускайте руки, - шиплю, - то, что я не сказала никому о ночи у вас, еще не значит, что вы имеете право управлять мной, как вам вздумается. Я вижу его слабую улыбку, но, тем самым, парень лишь встает ко мне вплотную, и кольцо сжимается. - Я не собираюсь управлять тобой, - произносит он, и в его глазах я вижу не только привычное раздражение, но и что-то еще. - Вы играете вместо Артема, - тихо говорю, потупив взгляд. - Тебе это не нравится? – спрашивает Дубровский, наигранно недоуменно поднимая брови, и это действие окончательно выводит меня из себя. - Неужели, - я чувствую легкие слезы, но стараюсь их контролировать, хотя глаза предательски блестят, - ваша месть настолько не знает границ, что вы решили отобрать у меня все? Он останавливается, а его слишком близкое дыхание, кажется, почти ласкает мои губы. Этот момент становится решающим, и, глядя на горе-юриста с легким испугом, я, сглотнув, продолжаю смотреть в глаза Дубровского, чувствуя его тяжелое дыхание. Почти ощущая, как его губы хотят прикоснуться к моим. - Уходите прочь, Павел Георгиевич, - отвечаю резко, стараясь скрыть свое не менее шаткое состояние и это странное чувство внутри, которое, соперничая с раздражением, остается побежденным и запертым внутри клетки. Он медленно отступает, и теперь его взгляду возвращается та самая привычная холодность, то лицемерие и спокойствие, которым я еще могу дать отпор. Убирает свои руки с крышки пианино, не настойчиво, но все же касаясь моих предплечий, и я покрываюсь мурашками от этих прикосновений, а в воздухе в комнате, кажется, слишком много озона, словно скоро грянет очередная молния во время грозы. Мое тело напряжено, челюсти сжаты, а взгляд, полный ярости, сопровождает покидающую эту комнату фигуру взглядом. Как только дверь закрывается с хлопком, облегченно выдохнув, сажусь на стул, зарывая пальцы в волосах и продолжая не верить в происходящее. Что это сейчас было? Минутная слабость Дубровского перед объектом своей мести? Закрываю глаза, делая глубокие вдохи и считая до пяти, стараясь забыть все это, как страшный сон. Медленно открываю крышку пианино, осторожно кладя пальцы на клавиши. Невольно пробегаю взглядом по предплечьям, продолжая чувствовать легкие прикосновения. И, словно ничего не было, продолжаю играть, ощущая, что с каждым новым аккордом душа разрывается на все более мелкие части.