Bae Bae

      Толпа студентов в белых халатах быстрыми, ровными шагами идет следом за мужчиной лет сорока, предвкушая новые ощущения, опыт, знакомства. Они с легкостью преодолевают узкие, тёмные коридоры, пропахшие сигаретным дымом и немного сыростью. Каждый из студентов волнуется, кто-то боится, кто-то пытается вернуться обратно в кабинет, а кто-то хочет убежать и не возвращаться. Но это их долг, они должны научиться контактировать с больными, разговаривать, собрать анамнез, поставить диагноз и назначить лечение. Не то чтобы врачи-интерны не знали, как работать с больными. Они всё знают, но в этот раз они идут не к обычным больным с переломом, гастритом или пневмонией, не беременным и не детям. Эти юные дарования со сжимающим сердце волнением идут к психически больным. Да, они сейчас проходят курсы психиатрии. Две недели они торчали в кабинете, изучая все тонкости этой многогранной специализации в медицине. Их мозг кишит разными психиатрическими терминами, методами, лекарствами, и у каждого из них в головном мозгу строятся иллюзии психических расстройств. Сейчас их преподаватель — профессор и врач-психиатр — ведет их в отделение, чтобы дать каждому из будущих врачей по одному больному для развития их врачебной практики. Они останавливаются у огромной черной железной двери, которая закрыта на ключ изнутри. Преподаватель стучит кулаком в дверь, оповещая старшую медсестру о своем приходе. Одного удара кулаком об дверь хватило, чтобы глаза интернов распахнулись, а кожа покрылась мурашками и по позвоночникам пробежала неизвестная холодная дрожь. Им даже не понадобилось долго ждать — дверь открылась спустя ничтожных шесть секунд.       — Добрый день, Кён Лим, — преподаватель здоровается с женщиной лет пятидесяти, с рыжими волосами и пышной грудью. Это те качества, по которым студенты чаще всего описывают эту женщину. Дальше преподаватель берет с поста несколько историй болезни и начинает раздавать их ошарашенным интернам, сердце которых стучит, а пульс ударяется по вискам, заставляя охнуть от несуществующего касания холодного ветра. Преподаватель задумчиво смотрит на последнюю историю в руках, раздумывая: «Стоит давать или нет?». Ещё нескольких секунд — и врач тянет бумаги к красивому интерну, с опущенной челкой и обворожительно смущенной улыбкой, Ким Ханбину. Парень слегка улыбается тому, что все-таки взял в руки своё задание, и начинает с интересом читать первый лист, чтобы ознакомиться с необходимой информацией о своем новоиспеченном больном.       Пациент — парень, старше его на год, не работает, группа крови О, резус положительный, и он лежит в шестой палате. Его диагноз… кто-то без разрешения и объяснения пытается вырвать из его рук бумаги.       — Парень, это история болезни Ким Дживона? Отдай её. Заведующий отделения просит, — та самая медсестра с рыжими волосами забирает историю и уходит, оставляя парня в легком потрясении.       Он стоит посередине коридора, окруженный различными пациентами. Кто-то сидит уткнувшись в одну точку, кто-то курит, кто-то поет, а кто-то включил очень громкую музыку и танцует, а ещё один сосет средний палец, пока другой вырывает себе волосы и при этом не чувствует боли. Сперва Ханбину становится жутко, тошно, а потом жалко. Потом снова страшно, когда какой-то мужик с длинной бородой подходит к нему ближе, чем на метр, и просит выпивку. Ким убегает ближе к посту и думает, что ждать, когда ему вернут бумагу, нет смысла, поэтому идёт в шестую палату, где лежит его пациент. Пятьдесят семь шагов от сестринского поста — и молодой врач стоит у деревянной двери с цифрой «6», переминаясь с ноги на ногу. Палата находится в самом конце коридора, вдали от сумасшедших будней отделения. И почему-то интерну кажется, что до этих дверей никто не доходит, и оттуда никто не выходит. Он собирает весь свой разум в одну точку, делает три глубоких вдоха и выдоха и несмело открывает дверь.       Ручка двери щелкает громко из-за соскользнувших нервно-потных рук интерна, разрушая глухую тишину в палате, и обращает внимание молодого, здорового телосложения парня, лежащего в кровати слева от двери на разрушителя его спокойствия. Волосы пациента растрепаны, одет он в широкую майку и шорты. На вид опрятен. Об этом Ханбин позже напишет в психическом статусе. Пациент молчит и неотрывно смотрит на интерна, словно тигр на оленёнка. Его взгляд хищный, тёмный, завораживающий, прожигающий. Ким испепеляется под этим взглядом, ослабевает и теряет уверенность. Его разум испаряется где-то в потолке палаты, а волнение завладевает каждой клеточкой, каждым нервным рецептором его тела, начиная от макушки и до пяток. Он неуверенно мямлит про то, что он интерн и должен взять медицинское интервью у пациента, по пути к одинокому стулу, находящемуся рядом с тумбочкой около кровати.       Ханбин нервно начинает листать чистые А4 листы, бубня под нос какой-то невнятный вопрос, в ответ на который звучит лишь тишина. Интерну страшно, потому что он чувствует себя как в ловушке. Он в ловушке. Но пока не знает, в какой. Он боится поднять глаза и взглянуть на пациента, потому что тот смотрит на него плотоядно, и Ким думает, что его правда поглотят заживо. А Дживону хорошо, удобно, приятно, интересно. Ему интересен этот студент больше, чем все другие. Потому что других не было. Все отказывались работать с ним. Никто не подходил к его дверям, кроме санитарки, медсестры и врача в сопровождении двух мускулистых медбратов. Он наблюдает, как меняется мимика молодого врача, как лоб морщится красиво, как ресницы дрожат, как тот шмыгает носом, хотя нет у него никакой простуды, как нервно облизывает нижнюю губу и не раз, как кадык дергается, шумно глотая воздух, и как тот пишет некрасиво, потому что пальцы дрожат. Он наблюдает молча, и в уголке его губ появляется странная ухмылка, предупреждающая об опасности. Опасно не Дживону, а Ханбину. Молодой врач ощущает страх, волнение, напряжение, холодную дрожь и легкое покалывание где-то в области сердца. А пациент ощущает возбуждение, сексуальное влечение и приятные биты точно в сердце. Ощущения обоих растут быстро, безостановочно, безвозвратно. Поэтому в следующие минуты Дживон не контролирует себя, а Ханбин не противится. Потому что страх берет над ним верх и заглушает его разум. Центр мозга, отвечающий за осознание, отказывается работать. Ким не может кричать, не может убежать, не может бить, не может… может он и не хочет…       Дживон почти что запрыгивает на интерна, целует жадно и нетерпеливо, крепко держится и ёрзает, потираясь о чужое тело своим. Ханбин не может ничего поделать, его мозг тоже отключился, как у пациента минут пять назад, когда они впервые встретились взглядом. С каждым поцелуем пациент грубо, настойчиво вторгается в рот интерна и ещё сильнее впечатывает того в холодную, крашенную в голубой цвет стену. Парень не знает, ответить ему на поцелуй или нет. Если ответит, будет хорошо и Дживону, и Ханбину, а если нет, то только Дживону. Парень долбится во влажный рот разгоряченным дыханием, испепеляющим языком и хрипло рычащими матами, сжимая сильно, до боли, худые ребра Кима, отчего тот скулит как шакал, застреленный охотником в холодную зиму. Интерн плюет на все и обхватывает ногами бедра своего пациента, запрокидывая руки за плечи того и запустив пальцы в гущу шелковистых волос. Теперь он сам тянется за поцелуем, толкая того в кровать. Дживону хорошо вдвойне, лучше, чем когда-либо. Он стаскивает с интерна белый халат и швыряет куда-то в угол палаты, следом и брюки, рубашку. Ханбин, почти голый, податливый, готовый ко всему, падает в кровать. Взгляд Дживона куда больше чернеющий, блестящий, а ухмылка ехидная, широкая, довольная. Он рассматривает податливое тело интерна, изучая каждый уголок языком, насилуя горячим дыханием. Ханбин глухо стонет и бормочет про то, что раздет только он. А Дживон не спешит раздеваться, просто ухмыляется в губы и горячо выдыхает в ухо: «Тшш!», после поднимает своё туловище на 90 градусов, удобно располагаясь над бёдрами своего врача, и начинает щекотно ласкать белоснежную кожу, вырисовывая кончиками пальцев непонятные узоры, начиная с груди и спускаясь к животу. От прикосновений молодой врач умирает тысячи раз, выдыхая что-то нечленораздельное в воздух. Неважно, что он говорит — Дживон по-любому не слышит. Он увлечен самим Ханбином, которого считает искусством. Его руки шаловливо проскальзывают под резинку боксеров, слегка поглаживая возбужденную плоть, отчего интерн умирает в тысячу первый раз. Поглаживание чужой плоти и наблюдение многочисленных эмоций на лице парня для Дживона становится в каком-то роде игрой. Он забавляется и получает от этого удовольствие. Забава заканчивается, когда он стаскивает трусы с Ханбина и всю одежду с себя. Интерн понимает, что произойдет сейчас, и прикрывает глаза от смущения, от стыда, поздно посетившего его разум. Ожидание становится долгим, нетерпимым, полным желанием и страстью. А потом он чувствует, как что-то влажное игриво поглаживает его задний проход, а после сразу два пальца оказываются внутри него, лаская напряженные стенки кишечника. Ким шипит сквозь зубы, мечется и громко стонет, когда пальцы сменяются возбужденным, уже сочащимся смазкой членом пациента. Ханбиновская спина, руки и ноги напряжены, но внутри он мягкий, горячий и податливый. Когда Дживон уверенно заполняет интерна собой, тот несдержанно, плотно стискивает член внутри себя, выгибаясь в спине. Пациент двигается в нем сначала грубо, быстро, потом нежно и плавно. Это тоже забавная игра для Дживона. Палата наполняется стонами, тяжёлым дыханием, шлепками влажных тел, тихим шипением и бормотанием непонятных медицинских терминов вперемешку с матом. Ханбину хочется ласкать этого хищника и чтобы его ласкали, поэтому он судорожно тянет парня на себя, обхватывая руками за шею. Несмотря на то, что тот психически болен, он понимает все, будто читает ханбиновские мысли. Об этом интерн тоже напишет в грёбаной истории болезни, только без подробностей. Дживон оставляет влажные дорожки поцелуев вдоль шеи, опускается к ключице, прикусывает, оттягивает нежную кожу, оставляя кровавые следы, при этом продолжая трахать податливое тело мощно, жестко, как нравится самому, выбивая из Ханбина сдавленные пошлые стоны. Молодой врач впивается зубами в плечо, царапает спину и кончает, глубоко вбирая в лёгкие огромное количество воздуха. Дживон делает пару толчков в уже расслабленное тело и изливается внутрь, придавливая ханбиновское тело своим. Спустя несколько минут интерна посещает чувство неправильности, осуждения, стыда, смущения и он пытается вырваться из крепких объятий своего пациента, а тот упорно не отпускает, чтобы налюбоваться разомлевшим, натрахавшимся, пьяным от удовольствия, завороженно красивым, уже своим парнем.       — Сколько дней продлится твоя практика?       — Двадцать один.       — Значит у нас будет ещё двадцать одно свидание в этой кровати. А это назовем знакомством.

***

      После обеда интерны возвращаются в кабинет. Где их ждет преподаватель, чтобы обсудить каждого больного. Кто-то думает, что у своего пациента шизофрения, кто-то деменция, а кто-то когнитивные расстройства, а ещё один депрессия. Только Ханбин сидит молча в углу отгороженный от внешнего мира. Выводит его из прострации настойчивый голос профессора:       — Ханбин, что ты думаешь о своём пациенте? Какой у него диагноз?       — Тяжелая стадия наркомании. Синдром неразличения сексуального партнера… — Ким неуверенно мнет клочок бумаги в руках и смотрит на преподавателя в ожидании худшего.       — Да… Ким Ханбин, я знал, что ты отличник, но поставить такой точный диагноз за одну беседу даже опытные врачи не могут. Не хочешь ли ты стать психиатром? — профессор искрится гордостью за своего студента и даже надеется, что тот последует по его стопам. Но Ханбин лучше откажется, мало ли таких больных, как Дживон. Ему хватит и одного. Пусть он вытерпит следующие двадцать и один день и жизнь с Дживоном после его выписки.