Репей

Копыта вздымали пыль, и ветер сносил её в сторону. По степи, догоняя друг друга, мчались два всадника. Во весь опор, по рыжим вихрам ковыля и серебристому чернобылу, петляя меж сопок, со свистом рассекая настоянный зноем воздух. Без цели, тщетно пытаясь обойти другого, прижимаясь к взопревшим рысачьим шеям, доколе у жеребцов хватит сил. А в поднебесной вышине над ними, почти касаясь крылами рваных облаков, парил одинокий пернатый зритель. …Мулан видела этот сон почти каждую ночь. С тех пор, как победой Китая завершилась нежданная война, с тех пор, как Ли Шанг гранитной табличкой объединил храмы их семейств… Яркий, подробный, наполненный вполне реальными переживаниями и запахами, сон являлся непрошенным гостем, преодолев все земные и неземные законы, проникал в сознание… едва М. позволила ему переступить эту грань. О, она долго сопротивлялась, правда, долго! И наконец сдалась, измотанная тайными ночными бдениями, ради чужого и (будем честны до конца) личного блага — да, она так надеялась! Никто, даже Мушу, маленький хранитель её счастья, не знал об этом. Народной героине глупо бояться сна! Даже если в том сне каждую, без исключения каждую ночь к ней приходит… Конь взвился на дыбы, с хриплым ржанием испуганно косясь на безрассудно дерзкого зверька, рискнувшего нырнуть под его копыта. Отчаяние ли, отвага вынудили серую шкурку покинуть полузасыпанную нору и, чудом избежав размозженного черепа, замелькать по ржавой глади среди пучков типчака... Мулан вскрикнула, натянула поводья, пытаясь осадить жеребца — и тотчас, поймав взглядом кусочек лазурной прогалины меж облаков, почуяла, что летит из седла. Земля толкнулась в бока, оскалившись сотней уколов. Падать с конской спины дочь Фа научилась в детстве; только колючий бурьян да глупый проигрыш в гонке едва не подбили её кричать от досады. Где-то у края горизонта второй всадник развернул коня, спеша к месту чужого несчастья. Мулан поднялась, выбираясь на чистое место и походя осматривая себя: колючки как плоские мелкие зёрнышки с зазубренными крючками впились в одежду и кожу, набились в пыльные пряди… До чего же нелепо сейчас она будет выглядеть перед своим давним врагом! …Когда он явился к ней в первый раз, Мулан, не знавшая страха на поле боя, проснулась в холодном поту. Страшней оказались лишь утренние упрёки Ли Шанга: что с ней, живой, способен свершить вождь гуннов, чей прах над китайской столицей был разнесён залпами многих ракет... Именно тогда Мулан поняла, что эта война предназначена лишь для двоих. Полгода она дрожала от мысли сомкнуть глаза, полгода тысячи раз, как наяву, переживала, переиначивала сцены со дна памяти: битва на перевале, дорога к Запретному городу, сражение на крыше дворца… И ещё те же полгода, подобно хорошему воину, — присматривалась, изучала, привыкала… чтобы однажды, уснув одной (генерал Шанг был вызван по срочному делу), сдать свои рубежи, разрешить заклятому супостату без спроса существовать в её ночных видениях. С этого дня кошмар превратился в игру, а игра постепенно стала казаться Мулан чем-то большим, нежели просто сон… Владыка степей, поравнявшись с поверженной, не удержался от ухмылки. В любом из китайских местечек Мулан из сна почти без труда могла победить в их обоюдных состязаниях, но стоило ей, ни разу, въявь или в мечтах, не выходившей за пределы Великой Стены, оказаться на чужой территории — удача стремительно покидала её… Дочь Фа шумно выдохнула и, ожесточённо сорвав с рукава щетинистый шарик репья, взглянула на гунна исподлобья. Тот спрыгнул с коня и, мягко, словно огромный хищник, ступая по терракотовой степной пыли, направился к ней. Бежать теперь для Мулан было не просто недостойно, но и бесполезно, отбиваться тоже — она знала это из предыдущего опыта. Оставалось лишь, сжав кулаки, замереть, в дерзкой позе и прожигать гунна взглядом, ершистым, словно татарник, до тех пор, пока… Чужая рука вцепилась в ключицу — властно, но совсем не больно (Мулан понимала, что стало б с её плечом, сожмись та немного крепче) — дёрнула, разворачивая «добычу» спиной, перехватила сзади за шею. Вторая ладонь нырнула под сбитые ветром пряди, прошлась до затылка по жаркой коже, откинув на лицо китаянки копну гладких, смолисто-чёрных волос. Ловкие пальцы нырнули в них, нащупывая узелки застрявших «заноз». По телу Мулан прошла волна дрожи. И эта дрожь рождала странное ощущение. Последним из мужчин, кто касался её волос, когда они ещё выглядели, как нынче во сне, — длинными, необрезанными, густыми, — был старый Фа Зу. Кажется, это случилось как раз перед прибытием в деревню императорских вестников. Удивительно — то, с каким трепетом и осторожностью грубые руки вождя гуннов перебирали её пряди, напоминало ласку отцовских прикосновений… Мулан выдохнула и прикрыла глаза. Чужие ногти сновали по её затылку, слегка царапали зудящую от пота и зноя кожу и аккуратно, не причиняя малейшей боли, одну за другой тянули цепкие сухие «иглы» — сказался опыт ухода за табунами. Ни мать, ни помощницы свахи — ещё никто так не следил за её волосами: тщательно и неспешно, раздвигая, распутывая, освобождая причёску от налипшего степного сора, приоткрывая белеющие «дорожки» прохладным поцелуям ветра, большим пальцем слегка придавливая ложбинку у основания черепа, когда руке в очередной раз случалось скользить от позвонков к макушке. Мало-помалу мучительное ожидание неосторожных, тупых рывков из-за какой-нибудь особо неподатливой «шишки» сменилось приятной расслабленностью; напряжение распалось толпой мурашек — те пробежали по бокам, высыпая под рукава. Голова потяжелела и сама, с внезапной покорностью чуть склонилась вперёд, удобно подставившись под умелые руки гунна — только бы из-за прихоти он не прекратил всё это... Сквозь полуопущенные ресницы Мулан видела лишь свои, колыхающиеся на ветру, тяжёлые чёрные косы и иногда за ними — пыльный степной дёрн, взрытый конским копытом. Ветер, степь, нечаянный дар нежности — всё это слилось в душе Мулан в невыразимую благодарность — вряд ли она в одиночку, без зеркала столь быстро и ловко управилась с репьём в волосах — и бесконечное доверие к тому, кто до сего дня был для неё эталоном беспримерной жестокости и коварства. Когда стоять, убаюканной чарами этих движений, ей стало почти невмоготу, пальцы достали последний шип, огладили нагретую солнцем девичью макушку и растирающими круговыми касаниями спустились к вискам, срывая в награду едва различимый возглас блаженства. — Спасибо… — Мулан тряхнула волосами, подняла голову и, с необъяснимым внутренним трепетом делая шаг вспять, прижалась к горячему телу позади себя, — Шань-Ю. Солнце, примериваясь к горизонту, бронзовыми лучами высветило широкоплечую фигуру степного варвара и хрупкий, прильнувший к ней силуэт китайской девчонки… Говорят, солнце из мира снов уходит за край, чтоб, поутру сияя в нашем, всамделишном мире, будить всё живое. Мулан уже знала — сегодня ей не проснуться.