Один день в июне

Начало июня – время расцвета. Радуется природа, растут красивейшие цветы, весело щебечут птицы – а с чего бы им не щебетать, не радоваться вместе с Деметрой возвращению доченьки Коры. Это потом, к сентябрю, бурная радость уже поутихнет, а потом и вовсе начнется депрессия – в тот день, когда Персефона спустится вниз, в Подземное Царство, все живое на долгие месяцы перестанет расти. Воистину мудр тучегонитель Зевс – заснув на три месяца, природа просыпается обновленной, но продли этот срок до, скажем, шести, деревья, цветы и травы не смогут возродиться от подобного смерти сна. Хотя Деметра считает, что и так слишком долго: с ее точки зрения, дочь должна проводить у Аида максимум день в году. Еще лучше – час. Она, конечно, даже не представляет, что Кора способна спуститься в Подземный мир добровольно. Особенно так – посреди лета. Богиня весны позаботилась о том, чтобы у мамы даже и мысли такой не возникло. Звонкоголосые нимфы в ее саду уверены, что подруга развлекается с Адонисом, и в случае чего мигом выболтают эту «тайну». А в Адонисе Кора уверена – приятель прикроет, как и она прикрывала его перед самовлюбленной прелестницей Афродитой. В итоге половина Эллады уверена, что царица Подземного мира изменяет супругу с этим красавцем – так почему бы не воспользоваться этой нелепой сплетней в своих целях? Предупредив нимф, Кора покидает сад и закрывает глаза, представив себе вход в Аидово царство. Спустя мгновенье богиня уже стоит в огромной пещере и с неосознанным страхом разглядывает смыкающиеся над головой каменные своды. Похолодало; вдохнув сырой воздух, она ощущает ледяное дыхание смерти. Отсюда еще реально вернуться к свету – а, может, и вправду ей стоит…? Помедлив с минуту, богиня плотнее закутывается в свою легкую, почти не греющую накидку (она и забыла, насколько здесь холодно) и медленно двигается вперед. Подземное царство встречает ее гробовым молчанием; потом, рассмотрев, приветствует душераздирающим воем – у входа беснуется прикованный Цербер. - Ну здравствуй, милый, - тепло улыбается Персефона, протягивая трехглавому псу медовую лепешку. - Попробуй, сама испекла. Почуяв лакомство, Цербер заливается лаем из всех своих глоток, стремглав бросается вперед, до предела натягивая цепь. Царица подходит ближе и кормит собаку из рук: она перестала бояться трехглавого стража, наверное, во вторую или третью зиму, когда поняла, насколько страдает от одиночества это ужасное с виду создание. Скормив Церберу три лепешки, Персефона направляется было дальше, но пес начинает скулить и плакать, бросаясь ей под ноги. Царица возвращается назад и внимательно осматривает собаку: на первый взгляд все в порядке. Но постепенно ее глаза привыкают к мягкому сумраку подземелья, и выясняется, что кишащая ядовитыми змеями грива ужасно запутана, а в двух-трех местах, похоже, образовались колтуны. И это как минимум странно – обычно Аид регулярно приходит сюда причесать собаку. Кормить трехголового песика в целом несложно, но расчесать без потери конечностей удается всего троим. Персефона, входящая в эту «почетную тройку», достает эбонитовый гребень и возвращается к Церберу – расчесать. Собака ласкается и повизгивает, всем видом намекая, что не прочь поиграть и побегать по Подземному царству, распугивая других, более нервных его обитателей. - Извини, дорогой, - шепчет Кора, убирая гребень в складки одежды. - Потом поиграем. Причесанный Цербер ставит ей лапы на плечи и тянется облизать, а Персефона потом долго фыркает, стирая с лица собачью слюну. Мысли о том, что любого другого незваного гостя охранник уже разорвал бы на три равные части, утешат довольно слабо; по счастью, вскоре на пути попадается источник. Вода из ручья, впадающего в священный Стикс, обжигает холодом. Растерев лицо и руки многострадальной накидкой, Кора продолжает путь. Чем ближе она подходит к Стиксу, тем чаще встречаются тени – израненных воинов, заплаканных женщин, одиноких детей, держащихся за руки возлюбленных, доживших до почтенного возраста старцев с блаженными улыбками на тусклых губах. Теней очень много, как будто во время войны или мора, но Персефона-то знает, что ни того, ни другого нет и в помине. Вообще-то она ожидала, что мертвых будет гораздо больше. Пока Харон был на месте, тени и то образовывали длинные очереди, а сейчас, когда он покинул Подземный мир, должны толпиться у самого входа, затолкав в угол бедного Цербера. Подозрительное безлюдье говорит об одном: Пиларт, он же Гадес, он же владыка Подземного мира Аид, нашел себе нового лодочника. Так и есть: добравшись до самого Стикса, богиня замечает старую деревянную лодку, пристающую к противоположному берегу. Но кто же на веслах? Она зимует в Царстве Аида почти целый век, и, кажется, знает здесь все и вся, но вроде бы никогда не встречала вот этой мрачной, немного сутулой фигуры в темных одеждах. Ну, разве что... Лодочник высаживает тени и ловко разворачивается к противоположному берегу. Персефона с замиранием сердца глядит, как ловко плывет утлый челн по стремнине, как борется с бурным потоком, глядит и не может узнать. И лишь когда он причаливает к берегу, и лодочник поднимается, выпрямляясь, богиня уверенно произносит: - Здравствуй, мой царь. Аид! Его алебастрово-бледная кожа, его вьющиеся волосы чуть ниже плеч – они могли быть темнее ночи, но оттеняются проступающей сединой – его фигура – сложением он походит на могучего Зевса, вид портит лишь худоба да сутулость. Его глаза, черные и холодные как Тартар, пусть и немного согретые сейчас радостным изумлением. Его глубокий и властный голос: - Персефона? Ты спустилась сюда... ко мне?.. Богиня весны протягивает было руку, но тут же отдергивает пальцы. Покидая Подземное царство весной, она рассчитывала не видеть Аида как минимум девять месяцев. Бывает, что где-то в конце октября она может, даже, поймает себя на мысли, что начинает скучать, но сейчас Коре не слишком приятно любоваться чертами его лица – красивыми, жуткими, словно бы выточенными из белоснежного мертвого мрамора, но почему-то немного осунувшимися от усталости. Еще она совсем не желает знать, действительно ли его голос чуть дрогнул. Нет-нет, не сейчас. Не в июне. - Я пришла молить тебя о снисхождении, - ей почему-то тяжело заставить себя улыбнуться, глядя ему в глаза. Может, потому, что сейчас они могут вспыхнуть яростью, страшнее которой, возможно, лишь ярость эгидодержавного Зевса? Или заполниться пустотой, превращающей сердце в камень? Как странно: когда Пиларт похитил ее в первый раз, Персефона боялась боли, темноты, холода, смерти и неизвестности, а теперь боится лишь взгляда. - Ах вот как, - роняет Аид, вновь опускаясь в лодку, и мягко отталкивается веслом от берега. Теперь их разделяет вода – пожалуй, чуть больше шага. Еще немного, и лодку начнет сносить течением. Персефона закусывает губу – не так давно она поняла, что тоже способна причинять ему боль, но старается не злоупотреблять этим знанием – и прыгает в лодку, легкая, словно серна: - Покатаешь меня? Недолго: туда и обратно. Аид, чуть нахмурившись, кивает на бурлящий поток. - Едва ли это опасней, чем лететь по небу на колеснице Пиларта, - улыбается она, и царь отплывает от берега, предварительно запустив в лодку три тени. Аид гребет уверенными, немного рваными движениями; тени жмутся друг к другу; Персефона сидит ближе к корме и молча смотрит в воду. Стикс бурлит, он нетерпелив и тянет лодку на камни. Переплыть на ту сторону проще, чем вернуться обратно (в Подземном Царстве обратный путь всегда тяжелее), но она не боится. - Почему ты на веслах, мой царь?- тихо шепчет богиня. - Разве у тебя мало подданных?.. Аид хмурится и говорит о долге; о том, что сначала он посадил на весла Таната, но тот не смог удержать управление, когда Стикс вдруг решил поиграть – Жесткосердного спасли лишь крылья. - Когда-то, - рассказывает Аид, - тени переправлялись на тот берег сами. Доплывали либо могучие войны, либо те, кого закопали вместе с ладьей. Остальных уносило в Тартар. Но это неправильно. Я поставил сюда Харона, чтобы каждая тень имела право на справедливый суд… Персефона не знает, что сподвигло его – обычно немногословного – на такую откровенность. Она неожиданно увлекается этим мрачным рассказом и вздрагивает, когда Аид замолкает на полуслове – приплыли. Тени выбираются на берег; Пиларт разворачивает утлое суденышко и гребет обратно. Персефона ощущает на себе его тяжелый взгляд. - Я молю тебя о снисхождении, - повторяет она. - Прости Харона! Владыка подземного мира хмурит темные брови, роняет с тяжеловесностью мраморной плиты: - Нет. О, Персефоне вполне достаточно, но он зачем-то начинает объяснять: - Третьего дня мне стало известно, что Харон перестал возить тени через Стикс, и они, неприкаянные, толпятся у входа. Я пришел узнать, в чем дело, и он взмолился о милости - просил позволить одной из умерших не пить воды из Леты. Всего одной! - короткая пауза, а после неотвратимое, - Я отказал. Никто не должен нарушать заведенный порядок. И тогда, - на тонких губах вспыхивает странная полуулыбка, - тогда он схватил весло и ударил меня по голове, а сам сбежал с этой тенью. Цербер пропустил его. Персефона не прочь узнать, как долго царь лежал без сознания, ведь рука у Харона тяжелая, а весло из железного дерева столетия вымачивалось в водах Стикса. Но грозный Аид едва ли раскроет ей эту тайну. - Ко мне взмолилась та тень, - негромко произносит царица. - Она приняла Харона таким, каким сделал его этот мир, и просила меня о защите. Легко полюбить красивого и веселого юношу, но куда тяжелее – кого-то другого, мрачного, с огненным взглядом... ... который похищает, не спрашивая твоего мнения, запирает в мертвом дворце без единого клочка зелени и при этом надеется, что когда-нибудь... -... Харон наплевал на условности ради любви, - продолжает Персефона, не отводя глаз, - а ты, о Пиларт, обещал сделать все, что угодно, лишь бы доставить мне радость. Прости Харона – это наполнит мое сердце счастьем. Аид перестает грести, убирает весла в уключины – лодка плавно скользит по течению. Он не встает, но каким-то неведомым образом становится выше. В темных глазах что-то вроде весов Фемиды; через секунду Кора понимает, что уже знает ответ, и испытывает мгновенное мелочное желание выпрыгнуть в Стикс. - Нет. Его губы кривятся в усмешке; но раньше, чем Персефона успевает сказать что-то такое, что разрушит и без того тонкую нить понимания и оттолкнет их друг от друга, как в первую зиму, царь добавляет: - Харон не заслуживает прощения. Но я предоставлю ему возможность искупить свою вину, - он на мгновение замолкает, прикидывая, и Персефона видит морщинку на мраморе между бровями. - Велю ему раздобыть один артефакт, а когда он сложит голову, позволю вернуться в лодку и видеться со своей смертной столько, сколько захочет – если ты, царица, примешь ее в свою свиту. - Пожалуй. - ... но если Харон откажется и продолжит скрываться, тогда... о, тогда он сотни раз пожалеет о том, что осмелился пойти против моей воли. - А если у них получится?.. - шепчет царица, невольно любуясь его лицом. Аид прекрасен в великодушии, но Кора видела его таким всего пару раз. Да и сейчас на бледный лик наползает тень, когда царь объясняет супруге, что именно должны принести несчастные. Она не может не согласиться, что даже Харон едва ли сумеет раздобыть эту вещь. Аид обещает воистину царскую награду за успех, а если нет – мучительная смерть послужит искуплением, и вернувшийся на весла беглец все же будет прощен. Но если Харон откажется даже попытаться, тогда... Персефона не желает слышать, что будет «тогда». Она сдержанно благодарит царя – темные глаза чуть теплеют – берет его за запястье и... вздрогнув, отшатывается, раскачивая лодку – кожа на нижних фалангах пальцев содрана до кровавых мозолей. Аид недовольно убирает руку: - Мои ладони больше привыкли к рукояти двузубца, чем к веслам. Кора знает, что дело даже не в привычке: это плата, которую взимает безжалостный Стикс даже с властителя Подземного мира. Заметив, что лодка приближается к порогам, Аид снова берет в руки весла. - Сейчас, подожди, - бормочет Персефона, разматывая сверток, который бездумно носила с собой. Тонкая ткань идет на повязки: Аид позволяет перевязать свои ладони и начинает грести, с интересом присматриваясь к тому, что находилось в свертке. Персефона рассеянно поглаживает молодые липовые веточки, источающие нежный медовый аромат. Наверху пора цветения, и тонкие прутики усыпаны крошечными желтыми цветами так, что не видно зелени. - Ах, это липа, мой царь, - произносит Персефона в ответ на молчаливый вопрос. - Помнишь, мы говорили?.. Да, это был один из немногих их разговоров, который не сводился к взаимным обидам. Аид, казалось, искренне заинтересовался этим растением, и Кора захватила с поверхности пару веточек, да так и забыла про них, увлеченная беседой. Только вот она не подумала, что в его руках любое растение обращается в прах меньше, чем за минуту. Стикс бурлит, и Аид гребет молча, рассекая воду ровными ударами. Персефона прижимает к груди цветы, следя, чтобы на них не попадало ни капли. Когда лодка причаливает к берегу, царица кладет липу на дно, словно плату за проезд. Аид поднимает голову к скрытому где-то там, за толщей земной коры, небу: - Еще два часа, и колесница Гелиоса закатится за горизонт, - он отчего-то всегда знает точное время. - Если ты пойдешь пешком, обратный путь будет нелегок... Останься, и утром я отвезу тебя на поверхность. Персефона легко ступает на берег и, обернувшись, смотрит на своего царя. Да, верно – она устала пробираться по камням, а обратный путь будет еще тяжелее. К тому же, подружки - нимфы поймут, если она вдруг задержится у «любовника» на ночь. Персефона хорошо представляет, что ждет ее ночью, когда окутывающая подземный дворец непроглядная мгла окажется чуть светлее, чем пылающие огнем страсти глаза мужа. И она почти готова окунуться в эту страсть, чтобы забыть и дом, и июнь, ведь завтра она снова окажется под солнцем. Но что скажет мать?.. - Владыка, ты так и будешь перевозить тени, пока Харон не вернется? - рассеянно уточняет Персефона, пытаясь принять решение: если и уходить, то прямо сейчас. На холодных мраморных губах Гадеса появляется тень улыбки: - Только сегодня. Завтра на весла сядет Сизиф – его труд наконец обретет смысл, а беспокойный ум свяжет клятва на водах Стикса. Пока лишь ему удалось удержать лодку; но он может перевезти не больше тени за раз. А их и так скопилось слишком... Аид замолкает на полуслове: Персефона не слушает, а рассеянно улыбается каким-то своим мыслям. Тогда владыка Подземного мира возвращается в лодку, сажает пять-шесть теней и отплывает. Кора ждет его, чтобы попрощаться – невежливо же уходить просто так – но потом подлетает Гипнос, долго делится новостями, и Аид снова оказывается у другого берега, и снова нужно ждать. Потом как-то темнеет, и волей-неволей приходится оставаться на ночь. И нужно подобрать забытую липу, невесть как уцелевшую в лодке, вернуться в мрачный дворец, который она покинула каких-то три месяца назад. А там принять ванну, а после долго сидеть у огня и пить подогретый гранатовый сок, гадая, где же Аид. Когда он появится, прятать глаза от пылающего взора, но ловить редкую улыбку. Избегать его поцелуев, но самой снять тонкий хитон – позволишь ему, так порвет. Потом – отдаться его властным пальцам и думать о том, как сильно мрачное сердце этой, казалось бы, мертвой каменной статуи может желать любви. Ее любви. Наутро Персефона мерзнет. Усаживаясь в колесницу, она позволяет укутать себя темным плащом, и даже на краткий миг отчаянно прижать к себе, как в первый день весны. Персефона пытается говорить, но Аид, проверяющий лошадиную сбрую, угрюм и мрачен. Хотя, подтягивая подпругу на огромном смоляном жеребце, он даже роняет, что в чем-то благодарен Харону. От этих слов богине становится горько, и хочется задушить Афродиту на пару с Эротом; хотя она знает, что эта парочка не приближается к Царству Аида даже на расстояние выстрела. - Возвращение к солнцу и свету печалит тебя, царица?- удивленно вопрошает Пиларт, забираясь в колесницу. - Да нет, - рассеянно произносит Кора. – Просто я наконец поняла, отчего же так больно спускаться сюда каждую зиму. Аид не вздрагивает, и не меняется в лице, но что-то неощутимое, кажется, уходит из его глаз. - Все дело в привычке, - продолжает богиня, не замечая этой метаморфозы. - За девять месяцев у мамы я успеваю отвыкнуть от тебя, мой супруг. Уверена, мне будет легче спуститься сюда этой зимой, если ты зайдешь посмотреть на цветы... в моем саду. Аид берет в руки вожжи и тихо, медленно произносит: - Но я слишком долго жил в подземелье, царица, и солнце будет жечь мне глаза. Я не смогу насладиться красотой твоих прекрасных цветов. - Я посажу те, которые цветут после заката – ночные лилии и фиалки. Тебе понравятся, - улыбается Персефона. Она уже выбирает ночь – конечно же, не в июле и уже тем более не в июне. Одна ночь в середине августа – пока им обоим будет достаточно. Бесшумно несется по предрассветному небу Аидова колесница. Чуть позже сонный Адонис, с трудом оторвавшись от очередной нимфы, встречает Персефону и удивляется: вот чей же на ней этот черный, с серебряной застежкой плащ?