Колыбельная для дьявола

Лариса очевидно мёрзла. Она сидела, забравшись с ногами в кресло, вся укутанная в одеяло так, что, казалось, наружу выглядывают только тёмные злые глаза и тонкие белые пальцы, вцепившиеся мёртвой хваткой в пухлую книгу. Названия отсюда было не разглядеть, только наползшую на половину обложки багровую надпись «Маркс», печатанную крупным строгим шрифтом. Взгляд её с каждой минутой всё больше мрачнел, словно убористые строчки, прячущиеся за монолитной багровой фамилией, пропускали не всех, а лишь избранных, в число которых Лариса не входила. Оттого и злилась. Я осторожно соскользнул вдоль провисших проводов. Они упруго закачались, стряхивая налипший снег, и потревоженная ворона тут же выплюнула проклятие и заложила крутой вираж. Я проводил её задумчивым взглядом. Лариса, конечно, ничего не заметила – не вскинула головы, не обернулась к окну, и я даже не уверен, что хотел бы этого: всё равно мы не встретились бы глазами. Немного подумав, я раскинул руки и, покачнувшись, рухнул вниз. Покрытый белёсой крупой асфальт разверзнулся подо мною, небо последний раз вспыхнуло где-то на периферии зрения, и я провалился в темноту. – Ему хуже. Сквозь жадный удушливый сумрак я чувствовал, как чьи-то холодные пальцы касаются моего лба. – Если он умрёт здесь, у тебя на руках, ты мне же этого и не простишь. Нужно отвести его в больницу. – Чтобы он умер в больнице? – голос отца сочился ядом. – Под дрогнувшей рукой хирурга или от неправильно высчитанной дозы морфия? Или какую сказку вы мне потом расскажете? Президент, кажется, хотел возмутиться, но его протест потонул в шуме прибывающей воды. Я распахнул глаза. Где-то во мраке тянулся низкий свод, его было не разглядеть, – лишь услышать, как срываются с потолка тяжёлые капли. За стеной громыхал поезд. Воздух какое-то время ещё дрожал, зажатый железными тисками туннеля, но потом успокоился. Я с трудом поднялся. Идти было тяжело: я постоянно спотыкался, пока не примерился к уложенным по одному интервалу шпалам, и мешала мне теперь разве что прибывающая вода. Поначалу её было немного, она тоскливо хлюпала под ботинками и утаскивала за собой мелкую гальку, словно желала размыть ржавые, но ещё помнящие о своей монолитности рельсы. Но с каждой минутой уровень всё поднимался. – Я всё равно не понимаю, зачем его нужно было оставлять в живых? – Альфред ещё что-то добавил на незнакомом языке. Кажется, выругался. – Помолчи, – устало попросил отец, и на очередную иноязычную реплику, немного подумав, ответил: – Не то чтобы не злюсь… но если не быть благодарным тебе, то, по крайней мере, твоей паранойе… Ножницы передай. Что-то тихонько звякнуло. В воздухе был разлит резкий запах спирта, и я хотел поморщиться, когда внезапно понял, что больше не ощущаю собственного тела. – …что значит «паранойя»? – обиделся Альфред. – На моей памяти эту крошку пытались стащить четыре раза. А, между прочим, индивидуальный заказ и отделка из серебра… Он что-то ещё торопливо произнёс и вновь на другом языке. Сбился, попытался продолжить, но снова сбился, и, наконец, что-то спросил. Отец промолчал, хотя его ответа, кажется, очень ждали и возлагали на него большие надежды, и только спустя пару минут, когда молчание стало совсем гнетущим, он произнёс: – Я одного не понимаю: всё-таки, как твоя «крошка» оказалось у Саши? Зачем ты вообще принёс в мой дом оружие? Я очень хотел услышать, что ответит Альфред, увидеть, как он переменится в лице, и даже повернул голову, но перед распахнутыми глазами по-прежнему зияла темнота. До ушей донёсся только плеск воды. Мощный поток толкал меня куда-то вперёд с таким напором, что устоять на месте было практически невозможно. Руки нашарили в темноте кирпичную кладку и попытались уцепиться за выступы, но ничего не вышло: стены были влажными, скользкими и, казалось, сочились въевшейся в них плесенью. Пальцы попросту соскальзывали. Меня тащило и швыряло, как тряпичную куклу. Ноги иногда цеплялись за шпалы, но это едва ли позволяло удержаться на месте: меня вновь срывало и утаскивало дальше. Холод постепенно поднимался от онемевших конечностей к груди. Я шумно вздохнул и тут же закашлялся: вода лезла в рот, нос, казалось, пыталась забиться в лёгкие. – У него кровь изо рта, – голос Альфреда доносился откуда-то издалека. – Потому что задет желудок. Поверни голову набок, чтобы он не захлебнулся, если желчь поднимется. – Так вырывается же! – Значит, держи крепче! – прорычал отец. – И вы не стойте столбом: передайте иглу! – Нужно. Было. Отвезти. В больницу! – ледяным тоном отчеканил президент и тут же поспешно добавил: – Вон, возьми у крысы, она тебе иголку протягивает. – У какой ещё, к чёрту… О, господи, это что, крыса?! Воздуха катастрофически не хватало. Вода заполнила туннель вплоть до самого потолка, но я всё равно рвался вверх, рискуя расшибить голову о бетонные плиты. Лёгкие горели, словно в них залили раскалённого свинца, перед глазами пылали алые искры. Собственный пульс был долгим, тягучим и удушающим, словно с каждым ударом сердца, сети артерий и вен, переплетенные под кожей, всё яростнее стягивались в тугие узлы. В какой-то момент сквозь мрак надо мной вспыхнуло светлое пятно, затянутое мутной поволокой водяного покрова. Угасающее сознание метнулось вверх. Онемевшие пальцы впились в ржавую скобу, потолок ударил по лицу. Кровь хлынула из носа, и во рту образовался металлический привкус. Чувствуя, как от напряжения рвутся мышцы, я потянулся вперёд, сантиметр за сантиметром выкарабкиваясь из ледяного плена. Легкие с трудом раскрылись, пропуская воздух. Я зашёлся в приступе кашля. Светлое пятно оказалось потолком. Обычная извёстка, не излучавшая никого света и местами пожелтевшая от времени. Я попытался рассмотреть собственную ладонь, и в первую секунду мне даже показалось, что она действительно покрыта разводами ржавчины, но потом я понял, что это всего лишь засохшая кровь. – Ты как?.. Посмотри на меня. Я перевёл взгляд на отца. Он был бледен, с темными кругами вокруг уставших, но по-прежнему внимательных глаз. Смотреть в них было невыносимо. – Прости. Он тепло, хотя и измучено улыбнулся и, кажется, хотел что-то сказать, но тут привычно заныл Альфред: – Ну во-от, он пришёл в себя, как я и предупреждал! А вы это допустили!.. Я нашёл белобрысого взглядом, хотя тот и прятался за спиной президента. Смотрелся он в таком положении весьма комично, но стоило мне только к нему приглядеться, как по нервам словно прошлись наждачной бумагой. Я с трудом приподнялся и, обхватив отца за плечи, буквально повис на нём (на большее, увы, я был неспособен). – Пап, мне сложно это объяснить, но твой приятель – фальшивка! – Я понимаю, – печально сказал он и зачем-то погладил меня по голове. – И нет, это тот же человек… хотя и не похож, да? Я внимательнее присмотрелся: белобрысый был практически стерилен в плане «тьмы», и если день назад я бы без сомнения воздвиг его в ранг святых, то теперь, наученный горьким опытом, понимал, что тот, скорее всего, болен. Неизлечимо. Единственной доступной тёмной эмоцией для Альфреда был страх в самой примитивной его форме, но даже он не мог долго удерживаться в сознании, поэтому моментально вспыхивал, истлевал и снова вспыхивал. Снаружи это выглядело как припадки неконтролируемой паники. – А что с ним? – Поддерживаемый отцом, я попытался сесть. – Мистер Джонс в некотором смысле сегодня не в форме. – Президент стоял в дверном проёме, как памятник невозмутимости, и, казалось, чужая страна, прячущаяся за ним как за баррикадой, ничуть его не смущала. – А что видишь ты? Я прислушался к собственным ощущениям. Альфред упорно прятал взгляд. – Из него словно ушло что-то важное. – В общем-то, да, – согласился президент, – можно сказать и так. Это «что-то важное» ушло, но, к сожалению, не очень далеко: конкретно сейчас, его пытается оттеснить подальше от Москвы наша армия. Хорошая новость в том, что к ночи мы успеем перебросить основные силы, плохая – в тёмное время суток оно, похоже, становится сильнее. Мне понадобились ещё несколько секунд, чтобы сложить разрозненные части мозаики в единую картину. А потом оставалось только беситься и стонать над собственной тупостью, потому что за всеми своими душевными переживаниями я успел забыть про Стива.

***

На кухне что-то негромко позвякивало, и было слышно, как отец огрызается на Альфреда за то, что тот лезет под руку. Серьёзно злиться он не мог, хотя, наверное, и подозревал, что белобрысый мистер Джонс причастен к покушению на меня, но, увы, – тяжело злиться на калек. А Альфред был именно калекой: неспособность творить зло, неспособность противостоять злу делала его неполноценной, словно бы даже недоразвитой личностью. Как ребёнок. Вторя моим мыслям, раздался грохот рухнувшей на пол кастрюли. По квартире плыл запах куриного бульона. Так, наверное, пахнет во всех домах, где болеют маленькие дети. Я лежал под тёплым одеялом и страдал. Запоздалое раскаянье резало по живому ничуть не хуже ножа: по моей глупости где-то сейчас гибли люди. Ещё вчера я бы наплевал на это обстоятельство, но сегодня я точно знал, что их смерти не безразличны отцу. Оставалось только в качестве утешения обещать себе, что отныне буду думать о последствиях своих поступков. Насколько это, конечно, возможно. – Простите… – Гм? – Президент оторвался от разглядывания настенного календаря, датированного почему-то ещё девяносто восьмым годом. – Там оставалась девочка… с ней всё в порядке? – Думаю, что более чем. Следственный отдел плакал над её показаниями: ни слова о том, как её похитили, ни о том, кто спас, – сплошной поток нелогичного восторга в адрес неизвестной мыши. Кажется, ребёнок даже не испугался. Я почувствовал неясное облегчение. Президент же недобро сощурился: – Лучше объясни мне, как ты смог получить ножевое ранение? Я пожал плечами и попытался сесть (разговаривать лёжа было неудобно). – Был неосторожен. – Чтоб эта тварь так была неосторожна! – сдавленно прошептал он. – Её же не берёт никакое оружие! По крайней мере, из тех, что можно применять в непосредственной близости с людскими поселениями. Мы начали эвакуацию, чтобы перейти к более радикальным мерам. Но люди на этой земле жить уже не смогут. – Вы хотите знать, в чём причина его могущества? – Я облизнул пересохшие губы. Впрочём, гадать здесь было нечего. Если бы не тот кисель, в котором варились мои мысли, я бы не пускал сопли, а сразу выложил все имеющиеся карты. Думать о последствиях, как же! Президент сосредоточенно кивнул. – Сравнивать меня со Стивом бесполезно: достаточно того, что он могуществен и неуязвим, а я, как вы правильно заметили, типа резинового ёжика. – В ответ на ошарашенный взгляд я мрачно продекламировал: – «…шёл и насвистывал дырочкой в правом боку!» Тоже надо будет научиться. Президент моей иронии не оценил, но ему, видимо, было не до того. – Правильнее будет рассмотреть корень проблемы: что такого в Альфреде особенного, что даёт Стиву преимущество? – Я с ходу назову тебе два десятка показателей, по которым США нас опережает. Начиная от количества действующих войск, кончая теми же возможностями их финансирования. Или эти факторы важны в совокупности? – Нет. – Я покачал головой. – Армия тут вообще не при чём. – Экономика? – заинтересовался он. – Нет, не туда смотрите. Ладно, давайте по-другому: вы знаете, почему отец не стал везти меня в больницу? Вопрос, очевидно, сбил президента с толку. Он прислушался к звукам, доносящимся с кухни, и осторожно предположил: – Потому что грёбаный параноик? – Не совсем. – Я тяжело вздохнул. – Он сам себя загнал в тупик: вокруг него исключительно враги, никому нельзя доверять, а его ребёнок истекает кровью у него на руках… это страшно, до безумия страшно, понимаете? А страх это всегда слабость. Во рту появился привкус чего-то гнилостного. Я хотел объяснить проще, не касаясь этой стороны, но что-то нагляднее сложно было себе представить. – Мне бы, конечно, полагалось сдохнуть, но, видите ли… грехи питаются слабостями. И ради такого деликатеса сложно было не выкарабкаться. Я ожидал увидеть отвращение на лице президента, хотя бы потому, что сам испытывал чувство некой гадливости: столь отвратительно было осознавать, что отец прекрасно знал о моей природе. Знал и шёл ей навстречу. Но президент выглядел лишь слегка удивлённым. В комнату осторожно заглянул Альфред. Опасливо покосившись на меня, он забрался в единственное кресло… ну, как забрался… скорее, зарылся в оставленные на нём вещи. Типа маскировки. Я не стал подыгрывать ему, делая вид, будто ничего не заметил. – Ты ведь не сам сбежал, да? Стив ведь тебя отпустил? Отцовская футболка осторожно сползла в сторону, открывая один ну о-очень внимательный глаз. – Да-да, товарищ, я к вам обращаюсь! Альфред обиженно поджал губы, а через мгновение взгляд его затуманился: – Он сказал, что я должен прятаться. Я удовлетворенно кивнул. – Ему не терпится выжать все соки. Это как игра в кошки-мышки: Стив знает, что всё равно настигнет жертву, но ему хочется подольше затянуть её агонию. – И что же делать? – Отрезать его от дармовой батарейки, – мой голос прозвучал суше, чем хотелось бы. Белобрысый беспокойно крутил головой, президент хмурился, кажется, догадываясь, о чём я говорю, а я продолжил: – Альфреду понадобиться время, чтобы отрастить кусок оторванной души. При самом удачном подходе – пару лет. И в течение этого времени воплощение его греха будет только набирать могущество, которое, хочу напомнить, уже превзошло те пределы, когда его могли остановить люди. А дальше будет только хуже. Сейчас, по крайней мере, у вас есть Альфред, а значит, вы можете предугадывать направление, в котором Стив будет пробиваться и, если что, перекидывать приманку на другой фланг. А потом вмешается правительство Альфреда. Его заберут обратно за океан, а вы останетесь с разъярённым чудовищем один на один. Мне жаль, но самое безболезненное решение – устранить корень проблемы. – Это невыполнимо. – Президента, кажется, даже не волновало, что белобрысый нас прекрасно слышит. – Для вас – да, – мягко согласился я, делая акцент на слове «вас». Стрелять в Альфреда было с моей стороны большой глупостью. Для убийства важен непосредственный контакт, как он был важен для всех тех тварей, что я невольно протащил в этот мир. Недостаточно лишь желания чужой смерти, отдачи от дрогнувшего куска металла и слепой вероятности – попадёт, не попадёт… Важно поймать последний вздох, последний взгляд мутнеющих глаз. Подушечками пальцев ощутить угасающий пульс, вдохнуть запах пролитой тобою крови. В том мире, где обитают грехи, я уверен, нет никаких пистолетов, и если бы твари могли бояться, то, наверное, пришли бы в ужас от одной только мысли, что между убийцей и жертвой может быть посредник. Равнодушный плевок свинца в священном акте разрушения. Какое кощунство! Нагромождение белья, под которым прятался белобрысый, мелко подрагивало. Президент проследил за моим хищным взглядом, но ничего не сказал. Я и так знал, о чём он думал в тот момент: допустить смерть чужого воплощения – проступок, последствия которого страшно себе представить… но это только одна сторона медали. С другой же, – Альфред прекрасно знал, что ввязывается в схватку со стихией, которая может его погубить. Могла ли Москва ему помешать? Особенно, если взять в расчёт экипированную по высшему разряду группу поддержки. – Хочешь сказать… – начал он. – Нет! В дверном проёме стоял отец. Он, определённо, был не в себе: глубокая складка над бровями, побледневшие, сжатые в тонкую линию губы и полный мрачной одержимости взгляд. – Ты не станешь этого делать! – Пап, не начинай… – Я скривился, словно от зубной боли. Он подошёл вплотную. Тяжёлые ладони легли мне на плечи, вынуждая запрокинуть голову. – Всегда можно найти другой выход. – Он попытался уверенно улыбнуться, хотя, наверное, где-то глубоко внутри себя подозревал, что получится неправдоподобно. Так и вышло. – Жалеешь его? – вскинулся я. – Может потому, что тебя в своё время никто не пожалел? Уловив смятение на его лице, я продолжил наступление: – Ты только вспомни, с какой интонацией он ныл: «мы же раньше ладили…» Конечно, «ладили»! У тебя душа пополам, ни чувства собственного достоинства, ни способности отстаивать свою точку зрения… не личность – обёртка от личности, фантик. А ему казалось, что это нормально! Твоя покорность и беспомощность воспринимались им как должное, и, положа руку на сердце, я скажу, что тебе чертовски повезло с его привычкой растягивать удовольствие. Не успей ты восстановить свою сущность, и во время очередной встречи он бы просто разложил тебя на столе переговоров! Что здесь может быть непонятного?! Пощёчина обожгла лицо. Я ещё несколько мгновений всматривался в его перекошенное от боли лицо, а затем сполз обратно на кровать. От переполнившего меня могущества хотелось блевать.

***

Были сборы. Какие-то припадочные, потому что квартира то затихала в ожидании новых известий, то вновь переполнялась суетливыми шорохами. Заходили незнакомые люди, но надолго не задерживались – с порога отчитывались перед президентом, а потом исчезали. Разглядывая потолок, я видел краем зрения его застывшую посреди коридора фигуру, но даже не пытался расслышать что-то из докладов. Иногда мне казалось, что он их тоже не слышит. Наверное, все его мысли были заняты отцом, но в какой-то момент вялые отговорки были окончательно размазаны вдоль потёртого линолеума, и, президент, замкнувшись, покорно перевёл свои дипломатические способности на Альфреда (от него требовалась немыслимая сосредоточенность – пропихнуть правую руку в правый рукав куртки, а левую – в левый!). Не каждый справится. Сумерки за окном дозрели до полнокровной ночи, и, когда вспыхнули фонари, я понял, – всё! Ждать действительно больше не пришлось: зазвенели ключи, и уговоры президента, и поскуливания Альфреда стали неразборчивей, потонули в гулком пространстве лестничной площадки. А потом обрывки разговора отрезало захлопнувшейся дверью. И наступила тишина. Отец замер в коридоре, словно боялся вступить в комнату и запачкать чистые полы уличной обувью (он был уже собран, и даже шарф привычно покоился на плечах). Но, наверное, время поджимало. Он прошёл внутрь и осторожно опустился на краешек кровати. – Мне очень жаль, что так получилось. – Его глаза тускло поблёскивали в темноте. Я промолчал. Слова были бесполезны, и я уверен, существуй хоть крошечная надежда на то, что отец может передумать, президент не то чтобы умолял, на колени бы встать не побрезговал. – Ты мог бы пожелать мне удачи, – пробормотал он, и мне почудилось в его голосе сожаление. Я прикрыл глаза. Удача здесь бесполезна. Нет, я не сомневался в могуществе отца, но если для папы состояние войны – всего лишь вынужденная плата за жизнь, то для Стива война была самоцелью. Мне даже кажется, что где-то на затворках его сознания разрушение было синонимично со словом «дышать», никак иначе. Он порождён мирозданием для убийства и, прежде всего, таких существ, как мой отец. От меня ещё требуются пожелания удачи? – Ладно, попробуй выспаться. – Он тяжело поднялся. – Тебе ключи оставить или сумеешь проснуться, чтобы открыть дверь? Я равнодушно пожал плечами: – Оставь. Тебе эту дверь открывать всё равно не придётся. Он не стал хлопать ею, хотя, может быть, ему и хотелось, и говорить ничего не стал. Ключи, уроненные на лакированную поверхность тумбы, прощально звякнули.

***

Я лежал в абсолютной темноте и вслушивался в то, как шуршит в шкафу крыса. Быть может, она пыхтела над очередным запасом самых необходимых вещей, а, может, скрывала улики (президент ушёл-таки без пуговицы) или, на худой конец, искала среди папиных носков какой-нибудь для себя, чтоб непременно самый красивый и непременно с дыркой на месте большого пальца. А может быть, это была и не крыса. Или крыса, но не моя – тут ведь никак нельзя было угадать. Осторожно, стараясь не потревожить рану, я поднялся. Попробовал по памяти воскресить обстановку спальни: массивный шкаф, стеллаж, заставленный потёртыми корешками книг, подобие комода и последние прибежище белобрысого чудика – погребённое под завалами вещей кресло. Ещё где-то во тьме притаилась табуретка, но, по счастью, пути наши с ней разминулись. Свет я зажёг уже на кухне. Не стал заглядывать в кастрюлю, несмотря на зверское чувство голода и аппетитные запахи, и обошёлся тем, что поставил чайник. В шкафчиках отыскалась начатая упаковка заварки и слоистый мармелад на развес, часть которого я тут же высыпал в вазочку поверх уже покоившихся там вафель. Жизнь прекрасна! Я дал время заварке окрепнуть. Просто стоял, наслаждаясь её запахом, и наблюдал, как за окном косые потоки снега размывают ореолы фонарей. Круглые и рыжие, как нарисованные акварелью апельсины. Наверное, глупо было скрывать от самого себя, что квартира мне понравилась, хотя поначалу я и воспринял её с изрядной долей ревности: в конце концов, это был тот самый другой дом моего отца. Но рана, оставленная зрелищем пепелища, припеклась к этому месту, прислонилась кровоточащей плотью и так и застыла. Наверное, оттого вторжение было особенно болезненным. Не было какого-то особо страшного грохота. Негромко, но пронзительно заверещали сминаемые дверные петли, заскрежетал продавливаемый внутрь металлический каркас. Шаги в коридоре застали меня уже за разливанием чая по чашкам. – Я тебя ждал раньше. От Стива пахло гарью и палёной шерстью. Низ левой штанины отсутствовал напрочь, правая болталась на лоскутьях, и края её казались не то обугленными, не то просто извозившимися в золе. И всё же выглядел он невероятно довольным. Помолчав немного, словно раздумывая над тем, стоит ли искать себе оправдание, Стив, наконец, пришёл к выводу, что нет, не стоит, и с лучащимися от затаённого счастья глазами торжественно объявил: – Я пришёл тебя убить.

***

Снег валил всё настойчивее, и акварельные апельсины окончательно смазались. Бока подвинутой чашки Стив, хоть и с заминкой, но всё же накрыл ладонями. Может из вежливости, а, может, хватательные рефлексы сработали. – Хрень, конечно, но я всё-таки волновался! – доверительно сообщил он. – Тут нет достойных врагов, но вдруг это чисто мне не повезло так, а? Ты мог наткнуться и умереть! Как представлю, так рычать от бешенства хочется. – Ревнивый ты. – Типа того, – охотно согласился он. Другой бы на его месте смутился. Глазами этого мира, ревность – не более чем болезненная привязанность, перешедшая все границы. Но Стив порождён иным пространством, в котором ревность – не глупая одержимость, нет, ревность – священное право сильнейшего посягать на чужую волю, чужую свободу и чужую возможность на жизнь. – Я тобой восхищаюсь. – Глупо отрицать очевидное. Глаза напротив заискрились самодовольством, чистым и искренним, как всполохи зарождающегося пламени. – …но убить себя всё равно не позволю. Тишина замерла на какой-то ошарашенной ноте, а потом Стив, оскалившись, прошипел: – Что-то жажды сражения я в тебе тоже не ощущаю. Пришло моё время охотно соглашаться: сражаться у меня не было ни сил, ни желания. Зрачки Стива лихорадочно метались, выдавая его тщетные попытки разгадать парадокс: не левое значит правое, не истина – обязательно ложь, а утративший вкус убийства всегда, всегда(!) жертва. Третьего варианта не дано. Я тяжело вздохнул и украдкой покосился на крысу, маячившую мне с холодильника: то, что я собирался сказать, ей категорически не нравилось. Впрочем, чтобы вообразить последствия, не нужно было быть провидцем, и всё же мне хотелось быть честным. Даже без шанса, что Стив поймёт. – Я обещал одной девочке достать книгу. Если я умру, обещание выполнить не получится. Да, именно так. Я слишком часто подводил людей, чтобы добавить ещё и эту монетку в копилку своих прегрешений. Их и без того предостаточно. Он, судя по гримасе, хотел отрезать, мол, глупее ничего не слышал, но тут беспокойный взгляд зацепился за третью чайную чашку, сиротливо дымящуюся на столе, и лицо его словно окаменело. Стив всё это время искал подсказку, и вот она перед ним, замеченная. Жаль только, что неправильно трактованная. – У тебя кто-то есть, – прошептал он. Остаточная волна его злости хлестанула меня по лицу. Стекло в оконной раме мелко задрожало, и чай в чашке разошелся кругами. Наверное, Стиву не обязательно было даже шевелиться, чтобы расправиться со мной, но он не стал мелочиться и проявлять брезгливость. Холодные, словно отлитые из металла пальцы сомкнулись на моей шее. – Кто-то есть… – повторил он, срываясь на шипение. – Кто-то, кого ты действительно ненавидишь, с кем хочешь сражаться, и от чьей руки предпочёл бы сдохнуть! Я прав?! Я захрипел, задёргался, чувствуя, как остатки воздуха растворяются в лёгких. Мне казалось, что я должен уже привыкнуть к удушью, но нет, – глаза всё равно мутнеют, покрываются предательской плёнкой. – Ошибаешься. – Одно единственное слово потребовало невероятных усилий. Меня приложило головой о стол. Не сильно, потому что он, очевидно, не желал проламывать мне череп (не так быстро!), но в ушах всё равно зазвенело. В унисон противно задребезжали столовые приборы. – Значит, счёл меня недостойным?! – Стив предвкушающе оскалился: – Интересно, надолго ли хватит твоего грёбаного безразличия, если я оторву тебе, скажем, ноги? Или лучше сразу и руки, и ноги, а? – Не поможет, – честно предупредил я, откашлявшись. – Это я притащил тебя в этот мир. И даже истекая кровью, я буду осознавать, что виноват и перед тобой, и перед всеми, кого ты убил. А вина, знаешь ли, не способствует ненависти. Тьма не взвыла. Не забурлила, не нависла тяжёлыми гребнями, нет, напротив, – сжалась до состояния натянутой струны, так же, как сузились стянутые гневом зрачки Стива. Уязвлённая гордыня напряжённо упивалась молчанием ещё секунду-другую, а потом он резко выдохнул: – Я всё равно тебя никому не отдам! Застывшая фигура молниеносно перетекла в атаку. Только Стив стоял неподвижно, и вот уже я, судорожно дыша, смотрю на упёршуюся мне в грудь ладонь. За мгновение до того, как мои внутренности превратились бы в приправленный крошевом ребёр фарш. Стив смотрит ниже. Туда, где торчит рукоятка ножа, пригвоздившего чёрную кожу к телу. Как-то просто и обыденно, и даже без фонтана крови. Лишь размеренно что-то капает на пол. – Мне правда очень жаль. Он скривился, как будто от досады, поднял на меня глаза, и мне пришлось заткнуть все свои оправдания. Потому что убийство нельзя оправдывать: во имя него можно жить, им можно упиваться, ставить всё, что имеешь, на кон ради него. Но не опошлять поиском причины, нет. – Если не можешь меня ненавидеть, – прохрипел он, и жирная багровая капля, скопившаяся в уголке губ, скатилась по подбородку, – то мог бы хотя бы позлорадствовать. Мне не нравился его взгляд. Мне в принципе не нравится, когда на меня смотрят как на чудовище.

***

– Я всегда был сложным ребёнком. Енот пошарил в вазочке. Чёрные коготки подцепили очередную мармеладку, и острая мордочка уткнулась в предусмотрительно оставленную ему чашку. – С самого раннего детства. Даже наш домашний питомец, и тот моими стараниями почил с миром… Я, по правде говоря, самого Пушка не помню, но ты ты-то должен был его забирать, припоминаешь? Смерть в ответ сочувственно покивал. Он помнил всех за кем приходил и, наверное, за кем ещё придёт. – И теперь, когда я повзрослел, стал разумнее, казалось бы, от меня не должно быть никаких проблем, ан нет! И главное: пока исправляешь старые прегрешения, всегда порождаются новые… Ещё чаю? Енот покачал головой и засобирался. После Стива, уверен, его ожидали ещё тонны работы, а на дельный совет я особо и не рассчитывал: что может смыслить смерть в проблемах живущих? Спасибо и на том, что выслушал. – Дверь можешь не закрывать. Он понимающе хихикнул и, обернувшись в коридоре, примирительно помахал лапкой, мол, всё обойдётся. Ну-ну, буду верить. Я успел ещё прибраться на кухне, помыть посуду, оттащить крысу от сладостей и, наконец, подтереть кровавые разводы, когда с лестничной площадки донёсся нехарактерный шум – голосом Альфреда кто-то громогласно завопил: – Я так знал! В коридоре промелькнуло отцовское пальто: застыло на долю секунды и тут же метнулось в спальню. – Саша! – Стой, вдруг оно ещё не ушло! – Следом за папой бросился белобрысый. В соседней комнате с грохотом опрокинулась табуретка (таки дождалась своей жертвы, зараза!), но долго громить спальню они не могли: ни меня, ни врагов в ней не было, поэтому, в конце концов, их вывело в единственное освещённое помещение. На кухню. Моё скомканное приветствие осталось при мне. Отец судорожно прижимал к себе, Альфред, к которому вместе с тьмой вернулось дурное расположение духа, громко требовал отчёта и злился на то, что его игнорируют, а Биржа тем временем, думая, будто я её не вижу, подбиралась к вазочке. Кавардак, одним словом. – Он был здесь, да? – Отец, отстранившись, принялся беспокойно ощупывать меня на наличие повреждений. – Дверной косяк, кажется, вывернут наизнанку! – Прости, – покаялся я, – но я же предупреждал, что тебе эту дверь открывать не придётся. – Так ты знал?.. На меня смотрели по-разному: отец с запоздалым страхом, Альфред – ошарашено, крыса с плохо скрытым осуждением, мол, скормил-то большую часть мармелада полосатому гостю, а ей?.. – Было бы странно, если бы двойник мистера Джонса не унаследовал его «тёмной» страсти… – я широко улыбнулся, – и не пришёл навестить меня. – Что?! – Белобрысый едва не задохнулся от возмущения. – Никакой такой «страсти»… и особенно к тебе!.. Да с какой вообще стати?.. – Не ко мне, – мягко согласился я, воодушевлённый его смятением. – Но твой двойник – не ты, и действовать он будет не так же, но по аналогии. А кто у нас аналогия папы? На кухню снизошло нехорошее молчание: с одной стороны, смущённое и подавленное, а с другой… я зажмурился, пытаясь представить, что чувствует отец, но, в конце концов, тряхнул головой, сдавшись: – Да ладно вам, ничего же страшного не случилось! – И для убедительности добавил: – Давайте поужинаем, а? Мне кажется, что я вечность ничего не ел. Альфред буркнул что-то насчёт «позвонить» и исчез в недрах коридора. Я проводил его нарочито безразличным взглядом: не знаю, как должен относиться к своему дважды несостоявшемуся убийце, но уж точно не сожалеть, что поставил его в неловкое положение. Обойдётся. Отец, почётно вручив мне кружку с чуть тёплым бульоном (на большее с моей травмой рассчитывать не приходилось), между делом поделился: – Мы не проехали даже половину запланированного пути, когда Альфред неожиданно пришёл в себя. Я решил, что его двойника удалось ранить, но, когда мы связались с передовой, нам сообщили, что они потеряли его из виду. Я не знал, что и думать!.. К тому же, мне было беспокойно, что я оставил тебя одного. То есть, я понимал, что нормально отдохнуть, когда в квартире чужие люди, у тебя не получится… и всё равно. Мы сосредоточенно помолчали, думая каждый о своём, а потом он, наконец, спросил: – Так всё-таки, что произошло? Ничего. Просто я специально сделал ему больно, чтобы вытянуть силы для одного единственного удара. Просто направил его по ложному пути, и просто хладнокровно расправился с тем существом, которое сам же притащил в этот мир. Я просто исправлял свои же ошибки, и почему-то думал, что после мне будет легко и просто в этом признаться. Слова встали комом в горле. – Понимаешь… Мне не дали договорить: из ванной донеслись странные звуки, напоминающие яростные попытки чьего-то желудка вывернуться наизнанку. Отец встрепенулся: – Альфред?.. Я, чувствуя, как внутри всё холодеет, последовал за ним. Белобрысый сидел на кафельном полу, обессилено уткнувшись лбом в стульчак унитаза (бесхребетная, изнеженная… да я слов таких не подберу, какая он тварь!), но главное – душевая шторка была сдвинута, и даже с моего места было видно обескровленные пальцы, уцепившиеся за бортик ванны. – Вот, собственно, я как раз собирался сказать… Отец осторожно приблизился, и я тоже, хотя развернувшуюся картину мог описывать закрытыми глазами (так въелась она в подкорку): Стив лежал упёршись потухшим взглядом в потолок, и чёрные от потрескавшейся крови губы были изогнуты в растерянной улыбке, словно ему не больно и не обидно, а просто немножко непонятно, почему он, такой невероятно опытный и изощрённый убийца, сам теперь мёртв. Он больше не выглядел внушающим страх. Обычный человек, которого смертельно ранили, а потом затащили в ванную и оставили в ней истекать кровью (я не стал добивать его, чтобы не осквернять милосердием, но как сложно всё это поддавалось объяснению…) Молчание было тяжёлым, как надгробная плита, и только было слышно, как дышит медленно приходящий в себя Альфред. В какой-то момент я не выдержал: – Что ты думаешь? Отец ещё долго смотрел на остывающее тело, казавшееся белоснежным на фоне чёрной одежды и кровавого ореола, словно высеченный из мрамора памятник бессмысленной жестокости. Я успел подумать, что меня не слышали, но, наконец, он всё же обернулся, и тусклая улыбка осветила его лицо: – Знаешь, мне невыносимо об этом думать, но и не думать не могу: ты ведь мог оказаться на его месте! Саша, ты это понимаешь?.. И всё. Ни слова больше и ни намёка на осуждение в широко раскрытых обеспокоенных глазах. Внутри меня что-то треснуло, растекаясь по телу, и стало вдруг невыносимо жарко. Я думал, что улыбнусь в ответ, хотя губы не слушались, думал, что расплачусь, хотя глаза казались пересохшими, и, может быть, я лишь думал, что думаю, потому что в голове для мыслей было слишком пусто. Стив умирал у меня на руках, и я ещё долго стоял над его телом, и рассказывал о странных правилах этого мира, и каялся, что самый главный враг у меня всё же есть, но как и для всех живущих здесь, – я сам же и был им. И он не верил долго и упорно, потому что это было бы слишком жестоко – сражаться с собой и себе же наносить поражения. Но это было так. В конце концов, смерть, устав ждать, когда мы закончим спорить о том, грехи ли породили людей, или человечество – грехи, ушла на кухню и там выразительно гремела посудой, а я ещё успел попросить его забыть об этом мире, когда он уйдёт в свой, совершенный, идеальный, прекрасный мир. Потому что наш мир отравлен. И всех рождённых здесь он отравляет собой, я мог поклясться, с самой колыбельной. И хотя я не помнил ничего из прошлого, её, ту самую колыбельную, точно знаю, пронесу через всю жизнь: когда отец, измотанный бессонными ночами, в полусне-полубреду шептал мне слова, когда-то произнесённые его матерью. Женщиной, которую он не помнил, на языке, которого он не знал. Но ткань мироздания даже спустя века хранила память древних заговоров, отшлифованных тысячами и тысячами голосов: племени не нужны были слабые дети, и раз за разом женщины упрашивали младенцев не обременять собой род. И я никогда не расскажу отцу, что его собственная мать, которую он с такой нежностью себе воображал, желала ему смерти. Но это обещание я дам позднее: а тогда, будучи крохой, я впитывал его шёпот, ибо мир отчётливо помнил, что слова эти недобрые, что сулят скорую смерть беззащитному существу. Я – не то, что другие дети, клянись мне мой родитель в любви, я бы с лёгкостью отверг её. Восстал. Взбунтовался. Ответил бы ненавистью. Но любовь его просочилась под покровом, и отравила меня собой до того, как я успел понять, что суть не всегда отражает содержание. И память мира не помогла мне распознать обман. Я сказал Стиву, что не пойду за ним и потому, что не хочу его прекрасный и совершенный мир отравлять собой. А я мог: почему-то никто не думает, многое ли потеряет дёготь, если в него капнуть мёда. Я думал, что завидую Стиву и только сейчас понял, что зависть здесь излишня, потому что, в конце концов, мой папа стоил этого несовершенного мира. А большего мне не нужно.

***

Люди в форме вновь наводнили квартиру, но не всю – коридор, прихожую, ванную: переговаривались, шуршали целлофаном, пока упаковывали тело Стива, и иногда среди разговоров до нас доносился голос отца. Мы с Альфредом остались сидеть в комнате. Мне было тепло, спокойно, уютно и немножко сонно, а белобрысый мистер напротив – бледен и раздражён, особо за проявление собственной слабости (ах, какие чувственные объятия с унитазом, жаль фотографий не сохранилось). – Он был похож на меня. – Гм? – я недовольно разлепил глаза. – Это существо, – Альфред нервно взлохматил волосы, – мой грех. Но другие твари вообще ничего общего с людьми не имеют, – тут он кивнул на распластавшуюся поверх подушки крысу, – и она, и существо, напавшее на мою машину, когда я возвращался от вас… – Ага. – Я зевнул и лениво потянулся (рассвет скоро). – Их породили люди, выплеснули во внешний мир, так сказать. Вот и разные такие кошмарики, причудливые, как и человеческое подсознание. Но вы не люди, вы – воплощение внешнего мира. Ваши грехи всегда внутри вас, им некуда деться, они же как вода в сосуде, которая вынуждена принимать его форму. Я ещё раз зевнул и подумал, что почему-то не получается отождествлять себя с другими грехами. Наверное, когда я впервые раскаялся, я уже перестал им быть: грехи ни о чём не сожалеют. – А та тварь? Ну… которая ещё была похожа на собаку, – полюбопытствовал он. – Лада? – Я задумался. – В нашем доме уже был раньше пожар. Сгорела собака со щенятами, и хотя хозяин мог их спасти, он не стал этого делать. – Ага, – глубокомысленно кивнул Альфред. – И теперь неупокоенный дух собаки бродит в той местности? Я заржал. Нет, честное слово, глупее ничего не придумаешь. Отсмеявшись, смахнул выступившие слёзы и понял, что сна больше нет ни в одном глазу. – Собаки не могут порождать грехи: животные безгрешны, – пояснил я очевидную истину. – Это был её хозяин. И пока Альфред обдумывал услышанное, я прикинул, что даже не важно – бросился ли он за деньгами и документами или спасать собственных детей: у греха нет оправдания. Предательство можно только искупить преданностью. Так и случилось. – Что ж, тогда у меня последний вопрос: – на меня посмотрели столь многозначительно, что я, не удержавшись, фыркнул, – ты можешь управлять этими тварями? – Нет конечно! У них есть свобода воли, как и у людей, некогда их породивших. Альфред снисходительно кивнул, тут же расслабившись. Конечно, в его глазах я теперь не столь опасен, потому что не смогу заставить чужие грехи подчиняться. Биржа заливисто засмеялась – тоненько так, по-крысиному, а я уткнулся лицом в подушку, пряча улыбку. Ответ лежал на поверхности: так же, как свободных людей собирают в армии, грехи загнать под стяги будет ничуть не сложнее. И у тех, и у других свои слабости, и если только мне покажется, что папе грозит опасность… Осталось только выяснить, где продаётся слоистый мармелад, и даже смерть станет союзником.