Колыбельная для дьявола

Утро встретило меня ватной тишиной. Густой вязкой и всепроникающей. Деревья за окном покрылись тонкой белёсой плесенью, которую отец каждый год ждал, как манны небесной. Было непривычно холодно. Собравшись и перекусив холодными остатками ужина, я уже перед выходом всё же заглянул к нему в спальню: отец спал, раскинувшись на постели, и во сне сладко посапывал. Одеяло сползло, обнажив старый уродливый шрам на груди. Я, помнится, одно время очень интересовался, откуда он взялся, но мой родитель, моментально воодушевлявшийся вопросом, каждый раз выдавал настолько фантастическую историю, что её правдоподобие не выдерживало никакой критики. А когда выяснялось, что я ему не верю, ещё и обижался. Я тихонько хмыкнул себе под нос и аккуратно поправил одеяло (всё же утро выдалось на удивление зябким). Воздух был холодным и чистым, и я, уже привыкший к запаху мокрой земли и прелых листьев, почувствовал себя так, словно оказался в другом мире. Изморозь, покрывшая траву, мягко хрустела под ногами. Я напоследок проведал собаку: она лежала, тяжело уронив голову на длинные худые лапы, и казалась абсолютно неподвижной. Щенки же упорно вертели своими непропорционально большими головками на коротких шеях, нестройно попискивали и пялились на меня своими глупыми чёрными как смоль глазами-пуговицами. – Предчувствуешь что-нибудь? – мягко спросил я. Собака в ответ лишь тяжело вздохнула. До деревни можно было добраться двумя путями: сделать крюк по разбитой дороге, либо идти прямиком через лес. Лес я по естественным причинам не любил, но, поразмыслив, решил, что и так непозволительно задержался. В расступающихся сумерках деревья, присыпанные белой крупой, казались темнее чёрного, и местами, то здесь, то там, лохматыми вениками торчали облезлые ёлки. Почва, впервые за последнее время сцепленная морозом, не льнула и не цеплялась к ботинкам. А ещё здесь было невероятно тихо. Просветы между стволами становились всё шире, пока, наконец, лес не кончился. Его словно оборвало – дальше тропинка резко уходила вниз, виляя между оползнями. Отсюда, с вершины холма, вся деревня была как на ладони: маленькие домики за сплошными высокими заборами, ближе к центру пара недостроенных коттеджей и огромный проржавевший ангар, зачем-то огороженный колючей проволокой. Пастбище, придавленное сбоку крайними домами, выглядело пустынным – снег выпал, и теперь уже никто не стал выгонять скотину. Деревня тоже была какой-то сонной: пока я проходил мимо огороженных участков, ни одна собака не залаяла. Не было видно машин – все, кто работал в городе, уже разъехались, прочие же ещё спали. Где-то топили, и в тёмном безветренном небе терялись столбы дыма. Первые признаки оживления возникли только возле самой школы: мимо меня, едва не сбив с ног, пронёсся первоклашка с несоразмерно огромным ранцем за спиной. У самых ворот десяток мальчишек с громким хохотом валяли девочку в снегу. Снега было кот наплакал, так что голубая курточка уже обзавелась грязно-коричневыми пятнами. Шапка слетела, обнажив рыжие лохмы, и это событие вызвало новый приступ дикого восторга. Я против воли поморщился: никогда не любил громких звуков. Я уже почти дошёл до дверей, когда мимо меня пролетела чья-то сумка. Секунду-другую я тупо смотрел на разлетевшиеся учебники, на такие знакомые книжные корешки, залатанные обычным скотчем, а потом вдруг пелена равнодушного спокойствия как спала с глаз. Воздух с тихим шипением вышел из легких. Мальчишки, увлеченные, безусловно, занятным зрелищем, до последнего момента ни чуяли опасности, а затем уже стало поздно: ближайших двух я ухватил за шкирки. – Что вы тут устроили?! – говорить нормально не получалось, только шипеть. – Живо подняли!.. Они бы, наверное, бросились врассыпную, если бы не пара «заложников» в моих руках, а так стояли и переглядывались: у меня была скверная репутация человека, который за малейшую провинность сразу тащил к директору. Самый высокий из мальчишек, помявшись, помог зарёванной девочке подняться. Откуда-то сбоку передали её шапку. Я смотрел на этих малолетних тупиц и никак не мог понять: неужели не доходит, что рыжая могла бы и сама встать, в отличие от тех же учебников, которые один очень ответственный и аккуратный библиотекарь клепал весь июнь?! Не знаю, дошло ли до них или нет, но, в конце концов, сумку с книгами тоже подобрали. Из-за этого нелепого инцидента в школу я заходил уже с испорченным настроением. В коридоре галдели дети, и вопли их, отталкиваясь от бетонных стен, приобретали просто оркестровую весомость. «Симфония тысячи маленьких свёрл», я бы назвал. Вахтёрша, женщина лет пятидесяти с заштопанной шалью, ища в ящике стола ключ от библиотеки, как бы между делом сообщила: – Ночью в овраг машина опрокинулась. Заметив мою заинтересованность, она поспешно добавила: – Дорогой автомобиль был… и всмятку! Парень нездешний, а дорога-то у нас плохая, в темноте всего не разглядишь… – И, что, сильно пострадал? – Я изобразил обеспокоенность. – Да нет, повезло. – Старая сплетница пожала плечами, видимо, огорчённая тем, что новость обесценена отсутствием трупов. – Мой зять согласился подбросить его до города. Жалко же бедолагу: весь в ссадинах, бледный, перепуганный… Кстати, – она вдруг оживилась, – ни за что не поверишь, на что он списал аварию! Выжав многозначительную паузу, вахтёрша победно улыбнулась: – На столкновение с лосём! Секунду-другую мы смотрели друг на друга, а потом одновременно зашлись в приступе смеха. Последнего лося в этой местности отстрелили ещё в голодные сороковые, и с тех пор они здесь так и не прижились. Но, что характерно: все местные водители-алкоголики, рано или поздно разбившие свой транспорт, в качестве оправдания ссылались на внезапно выскочившего им навстречу сохатого. Отдельные оригиналы даже рассказывали, будто бы он сам бросался на машину и начинал её громить! – Ох, – женщина смахнула выступившую слезу, – ещё немного и я в этого мифического зверя сама уверую. Я понимающе улыбнулся. Пьяницы, что с них взять? Библиотека располагалась в полуподвале. Она как бы оказалась зажата между складом со спортинвентарём и классом трудов у мальчиков. Здесь никогда не было тихо, потому что по соседству всегда что-то сверлило, пилилось и шлифовалось, гремели лыжи и клюшки для хоккея и зычный голос физрука призывал учеников не толпиться. Я по-своему любил это место: библиотека представлялась мне оплотом порядка и спокойствия, последней крепостью, героически обороняющейся против хаоса всей школы, против тупого разгильдяйства, безответственности и лени. Наверное, глубоко в душе я был романтиком. Всё утро я провозился с учебником географии. Из двух разодранных нужно было сшить один, но зато с претензией на приличие. Разумом я понимал, что это невозможно, но чувство экономии, внушённое мне директором, требовало реанимировать всё то, что поддаётся реанимации. И всё то, что не поддаётся, тоже. За этим занятием меня и застала престарелая учительница истории, которая заглянула узнать, не заносил ли кто-нибудь её потерянную методичку. Я сочувственно покачал головой, и она, тяжело вздохнув, пошаркала обратно. Собственно, старушка уже понимала, что пропажа, скорее всего, не найдётся, но просить у меня новую методичку пока не решилась. И правильно делала. Исключительно для порядка, я бы за такое выпил из неё пару литров крови. Потом заходила ещё парочка преподавателей. Я им был не нужен (они и так знали, что где лежит), поэтому я удостоился только сухого приветствия. Уже под самый конец второй перемены заявилась тёмноглазая восьмиклашка. Она сначала долго топталась в коридоре, а когда всё же зашла, почему-то смерила меня подозрительным взглядом из-под нахмуренных бровей и лишь потом твёрдо выдала: – Мне нужна «Капитанская дочка». – Она много кому нужна, – я равнодушно пожал плечами, – но книга из школьной программы, а экземпляров всего четыре штуки. Нет её. Девочка только сильнее нахмурилась и плотно сжала губы. – Когда будет? Я хотел было сказать «когда вернут», но тут взгляд случайно зацепился за потёртости на её рукаве. Где-то в районе локтя. Да и сам джемпер был, хотя и чистый, но какой-то изжёванный и явно с чужого плеча. Она, кажется, заметила, что я её разглядываю, потому что глаза тут же зло вспыхнули, губы окончательно побелели, а к щекам наоборот, прихлынула кровь. Пару мгновений она, кажется, раздумывала над тем, чтобы развернуться и уйти, но, пересилив себя, осталась и даже, как будто из противоречия, немного подалась вперёд. – Я посмотрю. – Моя улыбка получилась какой-то вялой и неубедительной. Пока листал журнал учёта, размышлял над тем, откуда дети берут книги, если таковых нет дома. В наше время, конечно, из интернета. А если нет интернета? Я вспомнил её, эту девочку из неблагополучной семьи с красивой дворянской фамилией: только на моей памяти, она трижды попадала к директору в кабинет, как виновник устроенных потасовок. Оно и понятно: те, кто полагают, будто дети обладают врождённой терпимостью и чуткостью к чужим проблемам, глубоко заблуждаются. – Что же ты раньше не взяла? Она задумалась, видимо, над тем, стоит ли вообще отвечать, потом резко тряхнула криво остриженной чёлкой. – Болела долго. Журнал закономерно подсказал, что все четыре книги были взяты на днях: как начали восьмые классы проходить Пушкина, так он всем им сразу и понадобился. Ни днём раньше. – Тебе повезло, – я широко улыбнулся, захлопнув журнал, – как раз завтра будет. На очередной подозрительный взгляд поспешно заверил: – Не переживай, он очень ответственный человек. Обязательно принесёт, – ещё бы я себя ответственным не считал. На кого иначе равняться? Осталось только вспомнить, на какой из полок у нас хранилось собрание сочинений Александра Сергеевича. Нет, ну отец-то точно помнит… Девочка благодарно кивнула и вышла, а я успел подумать над тем, что, возможно, ей по наследству досталась не только фамилия, но и по-дворянски отточенная осанка. Может же быть такое, а?

***

На четвёртом уроке я сходил в столовую. В абсолютной тишине выпил горячего чаю, перекусил безвкусной булочкой и понял, что жизнь в сущности своей прекрасна. Дети все сидели в классах, и столы с дешёвыми клеёнчатыми скатертями пустовали. Их уже протёрли, поэтому они влажно блестели своей потрёпанной непритязательной чистотой, и даже разворошённые, нестройные ряды скамеек меня не раздражали. Благожелательные размышления на тему земного рая грубо прервал звонок. Я тут же поспешно засобирался: вот-вот сюда должен был хлынуть поток старшеклассников, и сложно представить себе такую плотину, которая бы их сдержала. Пока пробирался по «затопляемому» коридору, мысленно сверялся со списком выполненных дел: краску для ксерокса заказал, перечень должников составил и отдал завучу, а большего на сегодня и не планировалось. Правда, до конца этой недели на мне висел набросок плана по закупке новой учебной литературы… но для этого следовало посовещаться с секретарём, который умудрился выбить себе больничный. Ловкий засранец. Пока я обкатывал в голове необходимый объём работы, успел вернуться в библиотеку и вдруг обнаружить, что меня пришли навестить. Она сидела на моём стуле. Чёрный пиджак, облегающий худую, несколько острую фигуру не делал её мрачнее, а просто лишний раз подчёркивал холодную белизну кожи. Словно она была не человек, а статуя, выточенная изо льда. – Что у тебя с лицом? – Тонкая бровь вопросительно изогнулась. Я огляделся в поисках другого стула, и, когда не нашёл, облокотился на ближайший шкаф с книгами. – Подрался. – Поножовщина? – Не дожидаясь ответа, она сдержанно улыбнулась. – Не ожидала подобного при твоей рассудительности. Я искренне полагал, что с практиканткой по немецкому языку нас объединяет нечто большее, чем случайная связь: мы оба превыше всего ценили дисциплину и одинаково болезненно реагировали на её несоблюдение. Лариса воспринималась мной, как очень важный идеологический союзник, и я, в общем-то, надеялся, что это взаимно. – У тебя сейчас разве не урок в десятом? – Сейчас у учеников линейка. – Она покачала головой, словно бы даже удивлённая моей неосведомлённостью. – День памяти одного известного географа. Тимофей Григорьевич Земляникин, был такой, помнишь? Я кивнул. Действительно, я помнил о нём, потому что персонаж для наших школьников это был почти фольклорный: его перемолотило сохой трактора, и дети смаковали подробности смерти и плодили легенды о позвонках, которых, якобы, не досчитались. Впрочем, возможно, я путаю, и это были не позвонки, а фаланги пальцев... В общем, неважно. Этот человек был восходящей звездой советской науки, авторитетным деятелем, которого за пару лет до смерти потянуло вдруг в экологию: я слышал, что он начинал писать масштабную работу о миграции лосей, но так и не закончил её. Зато перед самой смертью успел прочитать в нашей школе целых две лекции. – Кажется, это не то, чем школа должна гордиться. – Я позволил себе сухую улыбку. – Совсем не то! – Она резко встала. – Если бы он не приехал сюда, не погиб такой идиотской смертью! Мог бы ещё много добиться, но нет… Саша, эта трясина затягивает. Она подошла и остановилась напротив меня так близко, что я почувствовал тонкий ненавязчивый запах её духов. Я видел, как на шее медленно бьётся тоненькая голубая жилка, и как слабо поблёскивает лёд в глубине серых глаз. – Практика закончилась. Я завтра уезжаю. Тёмное пламя её зрачков взирало на меня свысока: мальчишка из сельской глуши, без просвета на достойное будущее, без перспектив, без надежды вырваться в большой город, в отличие от неё, девушки, которая, конечно, устроится в столице, которая найдёт себе богатых покровителей… Я почувствовал себя огорчённым. Я очень жаждал, чтобы она меня презирала, но целиком, полностью – мысли, желания, всю мою сущность. Потому что презрение – прекраснейшее чувство, великолепнейшее, одно из самых яростных, что мне доводилось видеть. Что мелочиться до условностей? До каких-то перспектив и бытовых удобств, когда перед тобой целый мир полный несовершенства? Она ведь была прекрасным материалом, но, чёрт возьми, как узко и как избирательно использовала свой дар! Мне захотелось заскулить от разочарования. Было бы неплохо приложить её головой об стену, раздробить череп, чтобы сломать все эти условности, на которые повёлся её холодный аналитический разум. Но, я конечно, сдержался. Любовь к литературе принесла свои плоды: совершенство, это то, что достигается большим трудом. Нельзя требовать от человека всего и сразу. Отголосок боли, наверное, всё-таки отразился на моём лице, потому что глаза Ларисы блеснули удовлетворением. Ей очень хотелось, чтобы после её слов я страдал, потому что это было бы свидетельством её власти надо мной. Глупая. Она встала на цыпочки и прильнула к моим губам, выплёскивая полыхающее внутри неё торжество. Я вдумчиво ждал секунду-другую, а потом неохотно ответил. Я позволил её страсти потечь по моим венам в бессмысленной попытке заглушить собственное разочарование, как заливают житейские неудачи крепким алкоголем. Чужая тьма, пусть и основанная на таком примитивном чувстве, как похоть, всё же пьянила. В ушах зашумело, перед глазами поплыло, и мне на мгновение вдруг показалось, будто по её запястью соскользнуло что-то чёрное, гладкое, отливающее глянцевой чешуёй. Видение пропало, а её тонкие пальцы забрались под мою рубашку. Чёрное пламя плясало, льнуло к шкафам, царапалось за полки, а, когда, наконец, вырвалось в коридор, то обманчиво мягко принялось подкрадываться к лестнице. Я слушал его, я пытался понять, зачем ей сдался, потому что точно знал, что есть в людях сторона, которую мне не дано было видеть. Я так серьёзно задумался над этим, что едва не пропустил острый укол страха. На мгновение даже замешкался, пока соображал, что это не мой страх и не Ларисы, а потом повернул голову в сторону дальних шкафов, туда, откуда за нами наблюдали. А мог бы заметить и сразу… – Подожди, – я осторожно перехватил её за ладони, – нас могут увидеть. – Тебя раньше это не волновало, – она покровительственно улыбнулась, – к тому же, на этаже сейчас никого нет. Мне пришлось приложить усилия, чтобы вывернуться из её объятий. – Ты уедешь, а моя репутация может пострадать. – Я старался говорить с мягким укором, но это не помогло: она отшатнулась, словно ей отвесили пощёчину. Уязвлённое женское самолюбие едва не зарычало от бешенства, хотя внешне Лариса оставалась спокойной, и только глаза хищно сощурились. Она нарочито медленно отстранилась и, всё ещё тяжело дыша, принялась скупыми резкими движениями застёгивать пуговицы на блузке. Ей хотелось уйти не прощаясь, громко вдавливая шпильками в бетонный пол пережитое унижение, но у самых дверей она вдруг почему-то всё же обернулась: – Скажи что-нибудь, – Лариса гневно всплеснула руками, – мы же больше никогда не увидимся… Я задумался. Нужно было что-нибудь ляпнуть, но я абсолютно не знал, что именно. – Я завидую тебе пустой завистью. Завидую, потому что, если бы я знал немецкий в том же совершенстве, что и ты, мог бы спокойно читать Ницше, Фейербаха, Маркса и Энгельса в оригинале; а «пустой», потому что смысл завидовать, если ты всё равно их не читала? Она всё-таки хлопнула дверью. Я остался стоять, прислонившись к стене и печально размышляя о том, что вождю мирового пролетариата не приходилось спать со своими идеологическими союзниками (по большей части). И в этом плане красный император был гораздо счастливее меня. Думать на эту тему было грустно, поэтому, оправив рубашку, я решил заняться делами насущными. – Вылезай, Тыква, я тебя раскусил. За дальним шкафом что-то испуганно уронили. Я заподозрил что книгу, и, не дай Боже, мои подозрения окажутся верны: в этой школе жизни ломались и за более мелкие проступки. Тыква нерешительно выглянула из-за шкафа: она была такой полненькой, что почти круглой, а ещё рыжей во всём – в волосах, в веснушках, в ярко оранжевом свитере. Даже в глазах зарябило, и я невольно скривился. Это была та самая девочка, которую мальчишки сегодня катали в снегу перед школой, и не удивительно: круглую Тыкву катать было очень удобно. – Тыква, ты знаешь, что сделало из обезьяны человека? – вкрадчиво поинтересовался я. Девочка помялась: она была напугана, смущенна и одновременно растерянна, потому что никак не могла понять смысл нового прозвища и определиться – обидное ли оно или нет. – Дисциплина, – наконец беспомощно пробормотала она. Я довольно кивнул. Кажется, я так часто повторял эту фразу, что её, наконец, запомнили не только те, кого отправляли в библиотеку на исправительные работы. Кто-то, может, усомниться, мол, какая польза от ребёнка библиотекарю, но я задам встречный вопрос: сколько раз в день можно мыть полы в библиотеке? Один? Два? Правильный ответ – столько, сколько скажет библиотекарь. Десять. Двенадцать. Двадцать восемь! Если это способствует дисциплине, то я согласен терпеть детей здесь сколько угодно, подобно тому, как капитан терпит матросов, которые бессмысленно драят палубу по нескольку часов на протяжении многих дней. – Правильно, Тыква, – я поощрительно улыбнулся. – Тогда скажи мне, почему ты находишься здесь, в то время, когда пятый «А», как полагается добропорядочному классу, стоит на линейке? Тыква молчала. Потупив взгляд, она пристыжено вытерла рукавом покрасневший нос. – Ладно, – я тяжело вздохнул, – я заключу с тобой сделку, Тыквенный дьявол, ибо сегодня сам вёл себя не как подобает. Мысленно скрепим договор кровью и тыквенным соком: я ничего не скажу твоей классной руководительнице, а ты забудешь всё то, что видела сегодня в библиотеке, хорошо? Широко распахнув свои карие глаза, Тыква, возведённая в ранг Тыквенного дьявола, поспешно закивала, и я понял, что вторую часть моего предложения она просто прослушала. – Ладно, – я отмахнулся, – иди уже. Она нерешительно потопталась на месте. – Это, – обмусоленный рукав ещё раз вытер покрасневший нос, – я книжку хотела взять… так-то, ну, почитать. – Бери, отписывайся и проваливай. – Ага, – она тут же оживилась, – а можно я ещё тут с ней посижу? Я устало возвёл глаза к потолку. – Тыква, когда-нибудь в светлом и прекрасном будущем, когда школе выдадут деньги, сменят трухлявые рамы на пластиковые окна, снимут, наконец, ванну из-под потолка спортзала… и вышвырнут меня за профнепригодность, тогда, конечно, вам, может, и выделят помещение для читального зала. А сейчас бери книгу и проваливай. – Ну, пожалуйста, – коротенькие пальчики сложились в замок, – я тихонько посижу… А то я здесь пока прячусь, меня найти не догадаются. А если выследят, то в снег опять попробуют закопать. Не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, кто такие «они», но меня лично открытие не воодушевило. – Снега с утра выпало на один палец, да и тот уже растаял! Твоим одноклассникам придётся ну о-очень постараться, чтобы выполнить угрозу. Я уже хотел было вытолкать (выкатить?) Тыкву в коридор, когда вдруг заметил хомяка у неё на плече. Ещё чуть-чуть и меня удар хватит от злости! – Тыква! – От моего рыка она испуганно вздрогнула. – Ты полагаешь, что школьный устав тебя не касается? Мало того, что ты нарушила его, притащив домашнее животное в школу, так тебе ещё не хватило мозгов догадаться, что библиотека не лучшее место для грызуна?! Или, по-твоему, изъеденные корешки книг, это нормально? – Какие «корешки»? Какой «грызун»? – Глаза её испуганно расширились. – Я про хомяка! – К-какого х-хомяка? Хомяк на её плече встал на задние лапки, недоумённо уставившись на меня. Весь его удивлённый вид как бы говорил: «Где хомяк? Какой ещё хомяк? Хочу посмотреть на хомяка…» С трудом подавив бешенство, рвущееся наружу, я резко приблизился к испуганно дёрнувшейся Тыкве. Грызун выглядел как-то совсем убого: такой же рыжий, как хозяйка, но худой, облезлый и с клоками шерсти, торчащими в разные стороны: мне стоило больших усилий справиться с отвращением и поднять его за шкирку двумя пальцами. – Ой, хомяк… – пару мгновений Тыква с изумлением взирала на него, а потом добавила: – а страшный-то какой… В следующую секунду хомяк, беспомощно висевший в моих пальцах, весь сжался, задрожал и как-то по-человечески закрыл глазки своими куцыми лапками, как в приступе острой боли. – Прости, – лицо Тыквы исказилось сожалением, – прости мой маленький, мой красивый, моё солнышко… Дрожащие маленькие ладошки взяли его у меня. Дурдом, что я могу ещё сказать?! Пока я собирал разложенные карточки на столе, складывал их в ящик, пока проверял свои личные вещи, Тыква всё так же глупо стояла, едва покачиваясь, и что-то неразборчиво нашептывала своему хомяку. В какой-то момент, словно очнувшись, она неуклюже подобрала ранец, путаясь в словах, попрощалась и вылетела в коридор. Скажу честно, дети в этом году пошли какие-то чокнутые. Я неторопливо собрался, посмотрел на часы: если школьников из-за линейки отпустят пораньше, то и мне не было смысла оставаться в пустом здании. На всякий случай перед выходом нашёл завуча и уточнил, что могу идти. В коридоре за столом дремала вахтёрша. На крыльце застыла группа ребятишек, в которых я без труда узнал пятый «А». Негласный главарь, самый высокий парень из этой шпаны, стоял понурившись, и под глазом его набухал здоровенный такой фингал. Я шёл и думал о том, какой всё-таки странный день. Завтра мне придётся расщедриться на новую методичку по истории, завтра нужно принести «Капитанскую дочку» для девочки с дворянской фамилией, завтра рано утром Лариса сядет в автобус и поедет в своё светлое будущее. Мне очень хотелось, чтобы в её светлом будущем нашёлся такой человек, который разглядел бы под всеми её мелкими амбициями истинную тёмную сущность… это было бы прекрасно! А ещё я думал о Тыкве: о том, что люди из-за стресса начинают много есть, а домашние грызуны, напротив, от еды отказываются и принимаются отчего-то выгрызать себе шерсть… Мысли теснились в голове, но они были легки и абсолютно не мешали, потому я даже не заметил, как вышел за окраину деревни и взобрался на холм. Снег сошел, и деревья вновь стояли голые и чёрные от сырости. Теперь уже лес казался роднее и привычнее, чем с утра, и я с удовольствием ступал по мху, который мягко пружинил под ногами. Неожиданно задумался над тем, какое будущее для себя я бы назвал светлым. Даже остановился, чтобы это обмыслить, а когда случайно поднял голову, то увидел, что над деревьями со стороны нашего дома поднимается сплошной чёрный столб дыма.