Единственное дело, которым Дауд остался доволен

Она выглядела как классический ангел. Нет, не в том смысле, что она обладала нежной красотой, шелковыми локонами и мягким взглядом; её ангельская сущность заключалась в подобии статуи – белая тонкая кожа, сквозь которую можно было увидеть синеватые вены, напоминала мрамор, глаза были пусты и холодны, совсем как по древней античной традиции, а на теле совершенно символически была надета тонкая сорочка, не оставлявшая простора для фантазии. Да, классическое изваяние, идеально прекрасное и всеобъемлюще печальное, не вызывающее в Дауде тех желаний, за удовлетворением которых обычно приходят в «Золотую кошку». Впрочем, он навестил это заведение с одной единственной целью – убить эту каменную нимфу. Без вопросов и рассуждений. ***

Если б в мире всё-таки существовала высшая справедливость, ему, Дауду, не приходилось бы носить звание одного из самых талантливых асассинов: этот титул достался бы какому-нибудь правителю, шедшему к власти с помощью политических репрессий и кабинетных интриг. Вот, кто воистину убивает человека – политик и информатор! Не проливая ни капли крови, эти провокаторы и властолюбцы уничтожают не конкретных личностей – для них это мелкий масштаб – они приговаривают к смерти целые классы общества. Дауд всегда был вне политики, потому что знал, что каждый билль о правах, каждая декларация о вольностях и каждый охранный документ всё равно что дешевая салфетка, вывалянная ветром в грязи уличных мостовых, которой местные шлюхи протирали свои лживые губы… Но по иронии судьбы именно Дауду часто выпадала роль палача в запутанных политических игрищах – со всеми их тонкостями лицемерия и прикрытием за большими идеалами. Дочь некоего старьевщика по имени Грант была зверски убита и изнасилована, притом, действия совершались именно в такой последовательности. Помимо семилетней девочки Гранта, похожая участь настигла ещё нескольких девочек и девушек в разных концах города, всегда с неизменно повторяющимся почерком – страшные пытки перед смертью и некрофилия, не поддающаяся никакому человеческому объяснению. Преступления висели на совести видного парламентария – Алистера Варрена. Хотя, пожалуй, сочетание «висели на совести» здесь неприемлемо: сорокапятилетний политик чувствовал себя превосходно, был бодр и полон сил, готовился представить блестящий отчет императрице за прошедший период и не подозревал, что один из его компаньонов по чудовищному хобби решил занять его место в парламенте, вынеся наружу шокирующую тайну, но исключив из этой тайны своё собственное участие и несколько неугодных фактов. Заказчик – едва ли не самый завидный жених всего королевства, сэр Артур Уэйтс, славился баснословным наследством, редкой красотой и утонченностью манер, возведённых в параноидальную степень культа. Этот молодой аристократ скучал, но его тоска - не обычный в таких случаях способ оправдать безграничное декадентство и власть: то была тоска настоящего психопата по возможности быть собой, по жизни вне человеческой шкуры. Очередной способ, которым Артур решил разнообразить свои будни – политическая карьера. Тридцатилетний наследник всех судоверфей столицы желал руководить публично и открыто, он хотел распоряжаться историей и оставить после себя большое красное пятно на страницах альманахов… В какой-то момент в его воспаленном мозгу зародилась мысль о том, чтобы подсидеть Варрена. Было ли это завистью, ревностью или бредом помешанного рассудка – неизвестно. В Уэйтсе могло бы уживаться все перечисленное, и даже сверх того. Дауд одинаково презирал обоих – и цель, и заказчика. Они – равная суть друг друга: два порочных приятеля, сблизившихся на почве обоюдных извращений, похоти и вседозволенности. Прибыв на встречу с заказчиком к назначенному часу, наёмник застал Уэйтса в томной дрёме, которая настигла его в глубоком кресле за дружеским общением с почти пустой бутылкой бренди. Отхлебнув напиток, Артур блаженно улыбнулся и почти кошачьей манерой спросил у Дауда: - Ты когда-нибудь пробовал пить бренди из ледяного металлического стакана? Это особое удовольствие! Рука жаждет избавиться от неуютной ломоты, губы прилипают к стылой поверхности и когда терпеть совершенно невозможно, я делаю глоток. Знаешь, это чувство похоже на возвращение домой - ты просто ощущаешь облегчение и понимаешь, что тебя любят. Хотя я не уверен, что ты знаешь о чем я говорю, у тебя и дома-то нет, а? Получив в ответ молчание, аристократ не разгадал абсолютное безразличие своего собеседника к заданному вопросу, изобразив гримасу торжествующей правоты, будто ему удалось уязвить Дауда, задев его за живое. Удовлетворившись полученной порцией превосходства, Уэйтс снова выпил бренди и высказал наёмнику пожелание, касающееся главной цели миссии. Приказ этот не был для асассина сложным и уж точно не мог бы соревноваться в оригинальности – к похожим ремаркам он давно привык: необходимо было убить свидетельницу одного из «приключений» - именно так обозначил Уйэтс предмет своего аморального хобби. Именно за свидетельницей Дауд и пришел в роскошный райский сад под названием «Золотая кошка», где благоухали розы, дорогие сигары и тонкие шлейфы заграничных духов, а на сафьяновых и бархатных обивках резной мебели лежали самые красивые продажные женщины города. «Чем всемогущему аристократу помешала безродная шлюха? Неужели он боится того, что она может разболтать тайну, участницей которой невольно стала?» - эти вопросы возникли у Дауда лишь однажды и за ненужностью объяснения были оставлены. В конце концов, он был хорош в своем неприглядном ремесле отчасти именно потому, что не спрашивал лишнего и не искал в чужих мотивах смысла и оправдания. Он знал её историю заранее. Её возраст – тринадцать лет – не был для него потрясением; причины, по которым она оказалась в борделе, не стали сюрпризом: миловидных девочек часто отдавали на содержание в элитные дома терпимости, ведь там всегда была хорошая еда, теплая вода и чистая одежда. Этакая родительская любовь по-бедняцки. Она ждала его. Ошибки быть не могло, его жертва не была удивлена визитом постороннего человека. Маленькая комнатушка под чердаком с тусклым светом двух засаленных ламп ничем не выдавала свою принадлежность к роскошному особняку мадам Пруденции. Если бы Дауду пришлось принять здесь бой, он, несомненно, отметил бы катастрофическое отсутствие свободного места. В таких условиях атака должна быть осторожной и точной, но при этом стремительной и резкой: одно неверное движение, одна заминка - и ты покойник. Но были и интересные стороны у подобной дистанции – в стесненных условиях узнаешь противника так, как иной человек может не приблизиться к нему годами. Образ соперника перестает быть посторонним: чувствуешь его дыхание, слышишь запах пота, видишь малейшие изменения в выражении глаз, схватываешь самые искренние и чистые эмоции. В данном случае Дауд не видел ничего, кроме спокойствия и отсутствия паники. Её глаза, не то зеленые, не то карие, смотрели на него, но не в поисках ответов на вполне закономерные вопросы о странном визите, а в блуждающей рассеянности скользя по кителю. Дауду ничего не оставалось, кроме как первым прервать молчание. - Ты знаешь, зачем я пришел? - Я знала, что ты придешь, что ты исполнишь мою мольбу, - её палец скользнул вдоль шеи, пересекая жизненно важные артерии. Несомненно, она имела ввиду жест, которым обычно перерезают горло. Голос её был совсем детским, но интонации, которые она вкладывала в каждое слово, удивляли осмысленностью, а финальное движение потрясало изящной легкостью, будто это ничего не значащее танцевальное «па». - Почему ты меня ждала? Откуда ты знала, что я приду? – жизнь научила Дауда сомневаться во всех, а особенно в своих осведомителях, и подготовленность жертвы наталкивала на подозрения в том, что о его миссии знает кто-то лишний, он должен был выяснить, кто. - Нынешней ночью мне приснился сон, хотя обычно мне не снятся сны. В этом сне со мной разговаривал кто-то, я не знаю, злой или добрый, но он пообещал мне, что сегодняшним вечером я, наконец, умру. «Черноглазый ублюдок, как только мне начинает казаться, что ты забыл меня, ты находишь способ передать привет», Дауд чувствовал досаду и раздражение, он понял, что снова участвует в спектакле для своего потустороннего покровителя. Перед стремительностью неотвратимой смерти в человеке просыпается талант оратора: кто-то обещает горы золота в обмен на пощаду, кто-то умоляет подумать о детях, остающихся без кормильца; некоторые предлагают власть; другие ограничиваются страшными проклятиями и угрозами о мести; мелкие сошки пеняют на трудную жизнь и подлость господ; но чтобы жертва сама желала смерти – такого Дауд ещё не встречал. Это не было смирением после проигранного поединка, не было усталостью от множества прожитых лет – перед ним стояла юная безоружная девушка с холерически розовеющими щеками и возбужденными зрачками влажных глаз, ждущая смерти как подарка. Дауд бесшумно достал короткий клинок и в замешательстве воззрился на неё. Она почти благоговейно взяла его за запястья и направила к кровати, взглядом указывая сесть на её край. Асассин не сопротивлялся её инициативе, хотя всё его нутро переворачивалось от ощущения неправильности происходящего. Как бы парадоксально это ни звучало, но крики о ненависти и шипение злых исповеданий сквозь кровавое бульканье из перерезанного горла воспринимаются как должное, почти как необходимость. А здесь, в духоте комнаты публичного дома, назревало нечто величественное и особенное, что-то, что заставляет чувствовать себя необыкновенно живым и вместе с тем абсолютно парализованным, без возможности управлять ситуацией. Девушка встала на колени напротив сидящего асассина и откинула голову назад, давая разрешение на разрез. Правая рука совершенно одеревенела, сжав рукоять до скрипа кожаной перчатки. Впервые за всю свою жизнь Дауд осознал, что никогда не убивал никого сам. Всегда это был чей-то заказ, чья-то чужая воля и власть над его руками, и никогда – его собственная инициатива. Он убивал, потому что когда-то его этому научили, а позже - во имя спасения собственной шкуры или выгоды, которые тесно переплетались друг с другом. Не вовлекая в потоки крови эмоции и собственную суть, наёмник просто делал то, что мог делать лучше остальных. Он не наделял своих жертв жизнью, для него они все были мертвы изначально; мертвы, потому что так было проще и удобнее, так не было рассуждений по ночам и самоедства. Сейчас же он видел живую душу, истощенную пережитым ужасом и отчаявшуюся найти помощи, но живую! Вопреки чьим-то похотливым усилиям и всеобъемлющей слепоте общества, она оставалась абсолютно невинной и зрячей, как бьющийся в грязном стеклянном колпаке горящий фитилек. Он объял её лицо широкой ладонью в прохладной перчатке, стараясь отыскать в этом маленьком и странном человеке что-то, что заставило бы её передумать, попросить о пощаде. Он ждал хотя бы звука из её сомкнутых губ, по которому можно было бы угадать страх, мольбу о пощаде или крик, и тогда вся эта никому не нужная театрализация закончится, он сможет убраться из этого чертова борделя, не оставив после себя и следа. Но, он тянул время слишком долго, около полминуты, а ничего не происходило. - Я не могу - тихо сказал он, обращаясь то ли к себе, то ли к ней. В его голосе прозвучала едва различимая интонация вопроса. Дауд не сомневался, что убивать её он не станет, но он не понимал, почему именно сейчас на него спустилось это откровение и совершенно не знал, что делать дальше. Убирая руку от её лица, он раздосадовано потер собственную физиономию, будто умываясь невидимой водой и стараясь освежить разум. Она молча осмотрела шрам на его щеке, от самой его излучины на скуле до мутных глаз, впервые их взгляды встретились. У нее на лбу проступил пот, а брови приняли неестественный изгиб, то ли вопросительный, то ли упрекающий. Что они могли бы друг другу сказать? Рассуждать о непростительно рано ушедшей невинности? О жестокости жизни и несправедливости людских сердец? Мало ли на свете детей, оторванных от дома и преданных в объятия взрослого мира раньше положенного срока! «Нет, Дауд, ты не можешь позволить себе ностальгическое искупление собственного детства с помощью этой девчонки, только не это». - Я решила, если этого не сделаешь ты, я сделаю всё сама, - ловким движением она схватила клинок в его руке за маленькую гарду и, потянув её на себя, воткнула острие в грудь. Девочка расширила глаза и подалась вперед, падая к Дауду на колени. «Плохо вошло, в легкое. С такой раной она будет долго мучиться» - с горечью подумал асассин. Его руки осыпали брызги крови, с кашлем вырывающиеся из её рта. Он положил её на кровать. Всё её тело сотрясалось от спазма, бегающий взгляд искал избавления, а влажная холодная рука крепко держала Дауда за указательный палец. Асассин понимал, что ему всё-таки придется ее прикончить, чтобы она не провела ещё несколько часов в изнурительной агонии. - Ты никогда не будешь той, кем должна быть – простой счастливой женщиной, но и такой как я ты тоже не станешь: будь благодарна судьбе хотя бы за это, - он склонился над ней и увидел, что она улыбается. В этом лице наёмник увидел прощение – она прощала его за умысел её убийства, прощала за то, что он не смог на него отважиться и в конце концов, принимала его как самого желанного и близкого человека в своей короткой жизни. Четким и сильным движением он сломал ей шею. Ему хотелось верить, что она не ощутила этого и её душа покинула тело с миром. Он закрыл ей глаза (они всё-таки были зелеными) и вынул злополучный клинок. Из раны ещё вытекала кровь, но лениво и ровно, как будто её больше ничто не обязывало торопить события. Покидая комнату, он не оглянулся. Ему не хотелось запоминать, как она выглядит, тем более с неестественно повёрнутой шеей и алыми потёками у рта. В густом воздухе комнаты он ощутил запах крови и своего пота, к которым примешивалась что-то ещё. Дауд почти физически ощущал, как комнатка заполнилась необъяснимой холодной субстанцией, проникающей ему, повернутому к ней спиной, сквозь кожу, буквально выталкивая его прочь.

***

Тяжелый сырой ветер с моря не делал мысли яснее, но, по крайней мере, отрезвлял. Или отуплял - в нынешнем своем состоянии Дауд находил себя абсолютно пустым. Сидя на одной из крыш Дануола, он смотрел в темно-синюю даль, омытую лунным светом, и, вопреки ожиданиям, не испытывал вины, ощущая уютное облегчение. «Она теперь в лучшем из миров, а даже если никаких других миров нет, она в покое. Чудится мне, это самое лучшее, что я когда-либо делал». Асассин закурил табак и горько усмехнулся, осознав, что Уэйтс был прав в своих аллегориях: сегодня он нашел семью, которая его полюбила, и дом, в котором она его дождется. Возможно, уже совсем скоро.