2 A.M.

Томас каждую ночь смотрит в потолок. Он просто смотрит и думает. Столько мыслей в ночное время – явление, к которому Томас давно привык. Он, ложась в кровать, уже чувствовал холод цепей, которые медленно скручивались вокруг его тела, мучительно сжимая ребра. Как змея, и ведь с каждой ночью становится все больнее и больнее делать вдох. И идти некуда. Вперед, в темноту? Томаса она уже раздражала. Он ненавидел ночь. За все. За её спокойствие, за хладнокровность, за мысли, которые она ему подкидывала под ноги, заставляя парня спотыкаться. Каждую ночь Томас не спал. Он может и просыпался утром, да, но как засыпал, не помнил. Его лишь ужасала мысль о том, что он, возможно, просто каждый раз теряет сознание из-за своей безграничной слабости. И поймать тот момент, когда он закатывает глаза, а дыхание на секунду прерывается, было почти невозможно. Томас пытался. Изо всех сил пытался, каждую ночь. Он думал, что, может быть дело в таблетках, которые он принимает, когда совсем невмоготу бороться со всем, что нахлынуло? Быть может дело в их странном вкусе, или в количестве, в котором Томас их глотает? Одну за другой, одну за другой. Он это специально делает? Нет, Томас просто не помнил. Парень клал одну таблетку на язык, запивал её, секунду чувствуя странную горькость во рту, после чего опять думал. Как быстро это действует? Свалится он из-за сна, обещающего быть долгим и спокойным, прямо здесь, в ванной, или же успеет добраться до кровати? И снова таблетка на язык. А что там насчет противопоказаний? Что насчет маленькой надписи, самым маленьким шрифтом, каким только можно было напечатать предупреждение, красующейся где-то внизу, наполовину закрытой ценником? Еще одна таблетка на язык. Еще один стакан воды. И Томасу все невдомек, что стакан каждый раз был наполовину полный. Он наполнял его снова и снова, не замечая того, что глотает пятую таблетку подряд. Он не замечал этого рокового момента, когда ноги вдруг подкашивались, а к горлу подступал комок. Он привык звонить Ньюту перед сном. А тот по привычке спрашивал, сколько снотворного принял Томас. Врать уже было бессмысленно, бросать трубку тоже. Тот только пожимал плечами в пустоту и глупо улыбался, вслушиваясь в недовольные крики Ньюта. Глупо улыбался, закатывая глаза, и проваливался куда-то в пустоту. А через несколько минут в комнату врывался Ньют, кидался к Томасу и тащил его в ванную, забросив чужую руку на плечо. Он никогда не кричал, когда Томас был в таком состоянии. Он уже давно не паниковал, не плакал. Раньше у него стояли слезы в глазах, тряслись руки, но сейчас ничего этого не было. Вместо этого в движениях проглядывала уверенность, даже некоторая жестокость. Он прятал эти таблетки, пихал Томасу травы, которые его здоровью никак не повредят, снова пытался убедить его в их действенности, в которую и сам уже давно не верил. Он выбрасывал снотворное. Но оно снова появлялось у Томаса в руках. Ньют проверял комнату, перед тем как уйти домой, но парень опять доставал лекарство. Блондин психовал и не раз оставался на ночь у друга, не спал, сидел около его кровати, как только мог старался не поддаваться собственной слабости и сонливости, но Томас лежал и смотрел в потолок, почти не моргая, думая, черт знает о чем. Однажды Ньют уснул, и Томас снова выпил эти таблетки. А потом Ньют оказался гораздо сильнее. Брюнет отошел в туалет, скрываясь от подозрительного взгляда друга, и снова принял снотворное. Ньют решил побыть немного жестоким, и не отпустил Томаса одного в туалет в следующий раз. Какого же было его удивление, когда тот вдруг как ни в чем не бывало достал препарат, налил себе воды и стал пить лекарство прямо при Ньюте. Блондину пришлось почти вырвать из рук друга стакан, когда обычный крик уже перестал помогать. В его глазах вместе со слезами заблестел ужас, когда он увидел, что Томас просто сгрыз эти таблетки. И почему он пил снотворное, было ясно совершенно точно. Ньют думал, что Томас просто не может заснуть, уже идет на крайние меры. И эти таблетки как раз под рукой. Что может быть лучше и легче? Но Ньют не знал того, что прекрасно знал и чувствовал Томас, и от осознания этого ужасно хотелось кричать в ту же пустоту, куда в последнее время зачастую срывался сам парень. Когда-нибудь она его поглотит, и Томас почти чувствовал её объятья. Холодные пальцы, сжимающие плечи. Она здесь. И Томас чувствовал, как сходит с ума только от одного её присутствия. Ньют не спал каждую ночь. Дело было не в том, что он не хотел. Дело было в том, что он просто не мог спокойно лечь спать. Перед его глазами все равно стоял образ Томаса, который мучается, страдает, не может заснуть. А эти сны, которые видел Ньют. Он все гадал, кто же сойдет с ума раньше: Томас из-за своей бессонницы, или Ньют, кстати, тоже из-за бессонницы друга. Откуда она вообще взялась? Блондин, кажется, упустил этот момент. Что-то произошло, да? Но что? Это что-то всегда мелькало где-то в темноте перед Томасом, привлекая его внимание к бездне. Проблемы оставались где-то позади, а их решение терпеливо ждало в капкане. А Ньют был еще одной проблемой в каком-то смысле. И Томас терялся. Он кричал ночами, плакал. Какое бы расстояние ни было между ним и Ньютом, тот всегда все слышал. В своих кошмарах. В кошмарах, в которых он не успевал приехать. В кошмарах, в которых Томас забывает ему позвонить перед сном. В кошмарах, в которых Ньют задыхается, потому что ладонь Томаса прижата к его рту и проталкивает в чужое горло смертельную дозу снотворного. Но Ньют борется. Он чувствует, что может сойти с ума так же легко, как и Томас. Только вот проблема. У Ньюта была опора. Томас. А у того её не было. Она была, да. Но он не видел её из-за темноты, что в один день завязала ему глаза и повела куда-то вперед за руку. Ньют был всегда. Где-то там, позади. Он звал Томаса. Всегда звал. Он кричал куда-то в пустоту, одновременно с этим боясь, что его услышат, или, того хуже, ответят. Но он даже не догадывался, что Томасу уже ответили. Каждую ночь выкрикивал его имя сквозь собственные кошмары. Ночь, когда Томас глотал таблетки, а Ньют знал, что тот снова забыл о мере.