Only One

Как бы мне ни хотелось вновь увидеть блеск его выразительных глаз, я никогда не смогу этого сделать. И не потому, что большую часть времени они закрыты. Теперь он их открывает только по привычке и очень редко. Но каждый раз, когда я замечаю, что его веки подняты, то как будто заново умираю. Это невыносимо для моего сердца. И если я стараюсь смириться с тем, что он больше никогда не сможет увидеть меня, солнце, удивительные и прекрасные штрихи пейзажей или городской жизни, то не могу смириться с потухшими, блеклыми, мертвыми глазами. Я никогда ему не говорил об этом, но он словно чувствует сам, стараясь улыбаться, стараясь избавиться от уже бесполезной привычки. Но моя душа плачет только от мысли, что он страдает намного сильнее меня. И помимо этого рока, проклятья, терзает себя мыслями обо мне, моем спокойствии. И самое жуткое в нашей ситуации то, что я не могу с ним поговорить об этом. Есть две причины. Первая – он сам запретил мне упоминать об этом. Я для него – единственный близкий человек, который понимает его и чувствует. Так он мне сказал после выписки из больницы. После того, как разорвал все связи с родственниками, которые обращались с ним, как с инвалидом. Но если он смог принять свое состояние и пережить внутри все трудности, то и я ради него тоже смог это сделать. Однако, вторая причина – если я начну с ним этот разговор, то разобьюсь вдребезги. Как дорогая мамина амфора, которую она привезла из-за границы, разлечусь черепицами по паркету гостиной. Нет, я не боюсь этого. Я просто пообещал ему всегда быть рядом, всегда быть на его стороне, держать его за руку и любить. А груда осколков на полу в гостиной не может любить. Мне кажется, он начинает забывать мое лицо. Ночами, когда слишком душно, чтобы уснуть, я тихо лежу и прислушиваюсь к его сердцебиению. Слишком быстро, он тоже не спит. Но я не шевелюсь, стараюсь себя не выдать, когда тонкие пальчики ищут в кромешной темноте мое лицо и невесомо касаются подбородка. Он медленно ведет ими к губам, старательно обрисовывая контур губ, чтобы как можно полнее ощутить и запомнить лучше, чем несколько ночей назад. Чуть шероховатая подушечка скользит выше, обводя контур носа, касаясь его крыльев и поглаживая от переносицы до кончика. А потом два осторожных поцелуя в прикрытые веки и я усилием воли стараюсь не заплакать, ведь после он обязательно проведет по скулам и щекам, очерчивая овал лица. Я давлю в себе судорожный выдох. А после шепчу его имя и обнимаю, словно все эти движения объяснимы только сном. Я хочу, чтобы он знал, что я рядом и не брошу его. Никогда. В очередную бессонную ночь я проклинаю себя, за то, что не могу дать ему полноценную жизнь, за то, что он не улыбается так же, как делал несколько лет назад, за то, что люблю его, за собственную слабость, что позволяю появиться таким мыслям. Во сне он особенно прекрасен. Чист и невинен, словно потерявшийся ангел, заблудший на тусклый земной огонек, пока летал по угольно-черному небу. Ведь мы так и познакомились – в темном парке, он потерялся и его телефон сел, а я, сидя в тишине на лавочке, решил оторваться от своих раздумий и взглянуть на время в телефоне. Он же побежал на него, как на лучик света, а я подумал, что он или маньяк или пьяница. Но как только увидел эти перепуганные огромные глаза, то пропал. Нет, это не была любовь с первого взгляда, но меня постоянно к нему тянуло. Нам через много пришлось пройти. Однажды, вернувшись домой после работы, я застал его на кухне, бьющего в истерике посуду, ранясь об осколки и рыдающего во весь голос. У меня внутри все похолодело. Он смог успокоиться только в моих объятиях. Хотя, скорее это он меня обнимал до хруста суставов, отчаянно прижимаясь к мокрой от дождя толстовки. Оказалось, что он не мог найти кофе, хотя очень хотел приготовить мне его к приходу, ведь на улице было прохладно, а еще он слышал дождь. И теперь каждый раз после таких случаев мы переставляем вещи и мебель в квартире так, чтобы он мог с легкостью найти даже колпачок от ручки. Но как бы я не злился на тот случай, на врачей, я стараюсь оставаться оптимистом и подбадривать его. После всего мы стали намного ближе. Настолько, что можем почувствовать друг друга кожей. Раньше я «читал» его настроение по глазам, теперь я слышу разные нотки в голосе и различаю тысячу разных улыбок, не говоря о других эмоциях. Нежные, доверительные касания друг друга вечерами заменили нам множество историй, показанных или рассказанные вслух. Словно нет кожи, словно мы – одно целое. Но еще лучше мне помогли узнать его стихи. Да, он стал писать небольшие четверостишья, косо, строчки набегали друг на друга, однако я смог уловить смысл каждого. Это были стихи счастливого человека. Пусть судьба повернулась к нему боком, однако он благодарит ее за то, что оно свела нас настолько близко. Каждый раз, когда я пытаюсь прочитать плывущие в глазах от слез строчки, соленые капли летят на блокнот, впитываясь в бумагу и делая ее шероховатой. Он знает, что я их читаю. Но ничего не говорит, потому что большинство из них – обо мне или о нас. Мы не ходим, как большинство пар, в кино, театры или музеи. Нас чаще можно встретить в парках на пикниках, на балконе в объятиях друг друга, на скамейке возле дома, поющими в унисон, когда мы собираем толпу зевак, потому что у него не только внешность ангела, но и голос. И я не променяю никакие мотки киноленты за такие счастливые минуты с ним рядом. Ведь в моей жизни нет ничего дороже таких настоящих нас. И у него тоже.