Doesn't mean

Лин считает, что жизнь, в сущности, чертовски простая штука: есть враги, есть друзья, есть чужие люди, не имеющие к нему никакого отношения... И есть Кселлос. Выносить ее в отдельную группу - странно, но необходимо: Лин под пристальным взглядом сиреневых глаз грубит еще больше чем обычно, разбивает посуду и пересаливает готовящийся суп. Первое правило - не подпускать ее слишком близко - разлетается на мелкие кусочки, когда она вечером перед горами Катато приходит в его комнату. "Для меня не имеют значения человеческие понятия приличий, и я могу заявить прямо: я хочу вас, господин Лин, и я своего добьюсь." Лин не знает, Лин не хочет связывать себя с этой мазоку узами крепче, чем просто знакомство, но Кселлос сбрасывает плащ, подходит ближе и... и... ...и в конце концов, Лину всего лишь семнадцать. Лину семнадцать, и это оправдание для многих глупостей, но не для того, чтобы проснуться ночью и долго смотреть на спящую - или, скорее, путешествующую разумом по иным астральным слоям - Кселлос. И это не повод, чтобы носить венок из ромашек - единственные цветы, что не умирают в руках мазоку через несколько секунд - на рыжих волосах, огрызаясь на беззлобные насмешки Зел и краснея от глупых вопросов Гаури. И это не повод, чтобы, завидев в толпе знакомый силуэт, оставлять друзей и гнаться за ним по полупустынным переулкам, со странным ощущением радости и чувством раздражения в груди. И чтобы злиться на Фила, когда тот помогает раненой жрице отойти от опасного места, - тоже. - Хей, господин Лин, - Кселлос садится рядом на скамью; в таверне шумно, впрочем, в тавернах всегда шумно, стоит там появиться Лину и компании. - О чем вы думаете? Он может сказать, что все его мысли плывут определённо не в ту сторону, когда жрица вот так вот сидит, слегка касаясь его бедром, но в очередной раз заливается краской и отводит взгляд. - Ни о чем, - бурчит волшебник. - Куда более интересно, о чем думаешь ты? - Ну, вы же знаете... - тянет мазоку. Юноша знает, что ему ответят. Девушек, конечно, бить нельзя, но сейчас ему очень хочется дать по лбу, прикрытому фиолетовой чёлкой, надёжной деревянной ложкой. Кселлос, видимо, читает это желание у него на лице. - Ну что вы, - смеется она, а потом понижает голос до жаркого шепота: - Все мои мысли - только о вас, господин Лин. И исчезает в тот же миг, а он остается на ставшей вдруг неудобной скамье, пытаясь замедлить биение собственного сердца. Потому что нет никаких причин для волнения: в устах тёмной жрицы эти слова ничего не значат, даже если являются чистой правдой - например, она может размышлять, как лучше спихнуть на него все неприятности, связанные с Вальгаав, или... Зел вонзает каменный локоть ему под ребра и шепчет, что с этой улыбкой он смахивает на придурка. Их отношения – и это ясно каждому – не приведут ни к чему хорошему. Но Лину нравится рисковать, ходить по лезвию ножа, бросать вызов судьбе. Но Лину нравится смущение Амира, когда он видит их вместе, и спокойное неодобрение Грейвордс. И Лину, кажется, нравится Кселлос. Это все очень сложно – и, если честно, разбираться в этом нет ни сил, ни желания. Волшебник зачем-то протягивает жрице руку, помогая спуститься с телеги, а та ее принимает, хотя это совершенно не требуется. - Господин Лин, - мазоку поправляет плащ и щурится от яркого солнца, - я бы не хотела, чтобы вы лишились жизни, пока я буду отсутствовать. И, разумеется, эта фраза может значить всего лишь: «Я хочу убить вас лично». Но Инверс отчего-то не может сдержать широкую улыбку.