Dead Inside

Пепел... С него все началось. Или... закончилось? Мир... Целый мир пополам. А я словно застыла где-то посередине, где-то в самой его трещине. Я слышу сердце земли. Этот пульс упирается мне в спину. Я слышу ее голос. Этот рев, надрывной крик, когда до хрипоты выжимаешь из легких свою горечь. Дикое эхо, чтобы услышал весь мир, чтобы каждое сердце ему вторило. Как же тебе так больно и стыдно. Мне кажется, даже если слить воедино все наши никчемные души, наша боль не уравняется с твоей. А мы уже даже не знаем, за что сражаемся. За что сражались... Войной боролись за мир? Это даже смешно звучит... Братья и сестры бьются друг против друга, союзники становятся врагами, а главное.… Все нужно строить заново. Вокруг все горит невидимым пламенем, обращаясь в пепел. Белые хлопья падают с неба, напоминая о зиме. Я больше не чувствую себя, словно душа витает над полем битвы, а тело неподвижным камнем лежит на земле. Пытаясь нащупать рядом землю, я не могу пошевелить пальцами. Горло сдавливает немой крик, судорожный, боязливый, в голову бьет лишь одно - задыхаюсь. Левый висок пронзает боль. То ли от того, что кто-то проник в мою голову, то ли от того, что кусок металла врезается точно в цель. Воспоминания вихрем проносятся в голове, моих сил не хватает даже на то, чтобы сообразить, где была истина, а где ложь. Что привело меня к тому, что мое бездушное тело лежит на красной от крови земле, на твердых костях собратьев? Мысли сворачиваются в пену, и последнее, что я помню – пепел. Легкий, словно пух, витающий над моей головой. Словно сама Смерть сеет здесь свои семена.

Когда война разжигает пламя, в её горнило летит весь мир. «Ты или с ними или же с нами», «лишь мы твой верный ориентир...» Звучат призывы, речёвки, спичи о том, что дело — важней всего. ...Но до чего мне всё безразлично, когда сжирает людей огонь, клеймя их «праведным» знаком кожу и «очищая» путем огня... И если я их забуду, Боже, прошу, позабудь меня. (с) airheart

- Здесь живая! - все звуки вокруг меня кажутся далекими призраками прошлого. Рецепторы улавливают звук, но звучание ровно такое же, если кричать в консервную банку. Где-то далеко внутри себя я осознаю, что обладатель этого голоса не причинит мне вреда. Внезапная судорога хватает мое тело в крепкие объятия, и меня начинает трясти, а боль пронзает насквозь миллионами тонких иголок. - Все будет хорошо, ты сильная, ты справишься, - теплые прикосновения незнакомца приводят меня в состояние неумолимого спокойствия и последнее, что я успеваю расслышать, далеким эхом отдается в голове: - Хэнк, отнеси ее в госпиталь. *** Все-таки странная вещь – память.Спустя только лет я могу совершенно ясно представить себе ту поляну. Горы, с которых дождь смыл накопившуюся за лето пыль, оделись свежей глубокой синевой, ноябрьский ветерок шевелил листья ив, длинные облака висели в ясном синем небе, точно снежные сугробы. Небо было высоким-высоким, солнце светило неумолимо ярко. Ветерок перебежал поле, слегка разметал волосы и убежал в глубокий зеленый лес. Где-то глубоко-глубоко, там, куда ничье сознание не может добраться, лиса родила лисят, а старая кобылица издавала предсмертные крики, уловимые лишь самым чутким слухом. Шелестели листья деревьев, вдалеке был слышен лай тех самых маленьких лисят. Больше никаких звуков. Я помню, что встретила лишь одного человека в тот день. Я едва ли могу вспомнить его лицо, но совершенно точно могу описать тот день, пейзаж, ту поляну и речку, что вьется вокруг вековых деревьев. Зайца, что мигом пересек поле и скрылся в чаще. Я помню двух маленьких небесно-голубых птичек, что поднялись посреди поляны, прямо из стаи белоснежных ромашек. Если ненадолго закрыть глаза, я могу вспомнить даже запах воздуха. Могу вспомнить все до мельчайшей детали, но только не лицо того человека. Он рассказывал мне какую-то чудную историю о том, кто мы есть на самом деле. Все-таки странная вещь – память. Можно восстанавливать в сознании все до мелочей, стоит только лишь напрячь пару извилин головного мозга. Страшнее всего осознавать, что больше я никогда не смогу увидеть того дивного незнакомца, тех небесно-голубых птичек, едва ли смогу почувствовать свежий запах белоснежных ромашек с солнечно-желтыми сердцами. Стоит мне только открыть глаза, и вернутся на ту же самую поляну в багровых пятнах. В то место, где до сих пор стоит тяжелый запах крови. Запах железа и войны. В то место, где навсегда останутся захоронены мои братья и сестры. Я бы пыталась рассказать, что гниет глухими полувсхлипами внутри меня, но боюсь, не хватит мыслей. Это в тысячу раз меньше, чем ничего. Это минус я. Я не могу говорить о грусти, ее здесь просто нет. Во мне пустота, глубоко там, скомканная тень внутри. Она пожирает, с каким-то больным, сумасшедшим и беспощадным наслаждением вырывает по тонким нитям мои нервы. Они холодные, как лед. Я их не чувствую. Я уже не могу говорить о чувствах. Их нет. Внутри почернела и сгнила последняя светлая искра. Это была моя жалкая и ничтожная надежда. Это была абсурдная и наивная мечта о том, что боль закончится и начнется что-то ослепительно прекрасное. А, черт возьми, это все было вырвано с корнем. Без жалости и трепета. Во мне загорелось что-то новое, что-то, чего я никогда еще не ощущала. Жажда. Я встану, вот-вот поднимусь и обязательно отомщу.

***

Где-то в далеком Нью-Йорке - Старк! - твердый мужской бас разнесся по всем апартаментам, заглушая бой сирены. - Кажется, у нас мутант.