Strawberry Fields forever

No one I think is in my tree, I mean it must be high or low. That is you can't you know tune in but it's all right. That is I think it's not too bad. По запотевшему изнутри стеклу скатывались призрачные, мутные капли. Там, за матовой пеленой, мелькали влажные, разбухшие от влаги поля с коровами, как с Milky-way, черно-белыми, счастливыми, застывшими. Колеса шуршали по идеальному покрытию дороги из Германии в Нидерланды, фары машины разрезали утренний туман, время отматывалось назад, на год, два, пять, десять – а я лежал на заднем сидении и видел, как летит моя жизнь назад. Мы встретились в Амстердаме. Я – тогда еще мальчишка из далекой морозной России, за руку с мачехой шагал через серую площадь под исчерченным проводами небом, глядя на канал с отшвартовывающимися лодками. И ты – юный длинноволосый ливерпульский хиппи со сладковато пахнущей сигаретой в зубах, провожающий меня взглядом серых глаз. Ты сидел на железных перилах лестницы, широко расставив ноги в узких, драных джинсах, и затягивался, смешно, страдальчески морща лоб. Ты был необыкновенно бледен, нагл и… свободен. Я сбежал от мачехи у самого Музея Мадам Тюссо, вырвав руку и кинувшись сквозь очередь, промелькнув под оградительной лентой и затерявшись в разноцветной, разномастной толпе. Я бродил по улицам, мощеным щербатым камнем, и заглядывал в лица. Все они – люди, идущие мне навстречу, были совсем не такими, как в родном Волгограде. Они были влюблены, беспечны и… свободны. Ты держал меня за руку, когда мы убегали от разъяренного скопища бьющих друг друга людей – ты верткой, ядовитой змеей скользнул в подворотню, мазнув по моей щеке длинными, прямыми и совсем светлыми волосами. Ты казался мне, четырнадцатилетнему мальчишке, таким взрослым, уверенным и злым – ты говорил, что сбежал из приюта, чтобы найти себя. Ты был в Северном море, видел ряды стройных, одинаково элегантных коттеджей, видел сытых и довольных людей, выходящих из них… Ты был резким, порывистым, обжигал сырым холодом, целуя гладкими, ледяными губами. Ты не знал ни русский, ни нидерландский, да и меня понимал с трудом, а я лишь ловил каждый твой жест глазами, впечатывая в свою память. Клетчатая рубашка с оборванными рукавами, рваные, старые джинсы, сине-серые и едва держащиеся на худых, узких бедрах, и удивительно чистые, гладкие волосы с рвано обрезанными, колючими кончиками – ты выгравировался у меня в голове, ты оставил в моей душе полароид с серьезным, серым взглядом прищуренных глаз. Я сам придумал твою историю. Я решил, что тебя зовут Уилл. Мне показалось, это имя подойдет тебе, и с той минуты меня совсем не волновало, как тебя называли там, в приюте. Ты стал Уиллом, а остальное не важно. Ты стал Уиллом с Земляничных полей, бледным призраком моего уходящего детства, символом первого дня свободы. Living is easy with eyes closed, misunderstanding all you see. It's getting hard to be someone but it all works out. It doesn't matter much to me. И с тех пор мне не было места в собственном мире. Мы вернулись в Россию, но я был уже другим человеком. И из зеркала навсегда смотрели чужие глаза. Глаза мальчика Уилла с Земляничных ливерпульских полей. Каждую ночь, ложась спать, я желал ему спокойной ночи. И верил, что, когда я засыпаю, он неслышно отделяется от стены, худой, светловолосый, зажавший в острых зубах сладковато пахнущую сигарету, и садится в ногах, чтобы всю ночь рассказывать мне о Северном море. В школе меня считали странным. Я не хотел делиться с ними своим Уиллом. Я боялся, что они растащат у меня воспоминания о нем, как жадные, голодные собаки, вырвут из рук и сожмут зубы на мягком, нежном, драгоценном. На уроках я сидел, откинувшись на спинку стула, и каждый раз проматывал в голове те самые важные в моей жизни часы, навсегда оставленные остывать в темных, кривых проулках Амстердама, под нелепо накренившимися, похожими на комоды домами. Я поступил в немецкий университет, находящийся в Западной Германии. Снял квартиру в Оберхаузене, стал журналистом. Пропустил сквозь пальцы десять лет, каждым своим жестом стараясь как можно ближе оказаться к точке отсчета. И теперь, в двадцать четыре года, я пересекал границу Германии и Нидерландов, направляясь туда, где зародилось пламя моего сумасшествия. Хотел ли я от него излечиться? Не знаю. Я хотел стать… свободным. Свободным от Земляничных полей. Always know sometimes think it's me, but you know I know and it's a dream. I think I know of thee, ah yes, but it's all wrong. That is I think I disagree. Туман понемногу рассеялся, и я, выпрямившись, приник к окну, разглядывая плавно текущий пейзаж. Серые, ливерпульские глаза в отражении стекла широко распахнулись, когда я увидел сюрреалистическое чудо: огромные ветряки медленно разрезали туман острыми лопастями, возвышаясь над темно-зеленой гладью лугов. Казалось, ты попал в другой мир – в мир гигантских, величественных ветряков, которые, живя своей, ветряковой жизнью, в молочно-сером небе мерно, медленно шевелят лопастями. Наверное, такое же впечатление производили динозавры. Наверное, такое же впечатление производило Северное море. Они угрожали своей флегматичной равнодушностью к тебе, проносящемуся мимо в серебристой шкатулке на колесах. Им, ветрякам, было плевать, что десять лет твое сердце рвалось в Амстердам, где навсегда затерялся светловолосый юноша, одними серыми глазами высосав дочиста впечатлительную душу. А после посреди поля выросли здания – невиданной архитектуры, из стекла и металла, они причудливо изгибались, всем своим видом насмехаясь над законами физики и здравого смысла. Они зазывали своим сверкающим великолепием в страну чудес и велосипедов, в страну малолетних хиппи с Земляничных полей, сжимающих острыми зубами дразнящие ноздри дымком сигареты. Я закрыл глаза, пытаясь унять бешено стучащее сердце. Уилл. Я вернулся туда, где ты ждал меня все эти десять лет. В проклятый чудной Амстердам. А дальше – безумная гонка по улицам. Кровь, стучащая в висках, бесконечный поток людей, канал со свинцовой, мягко, влажно колыхающейся водой, флаги-радуги, бордели, магазины, кофешопы… Погрозил топором человек, одетый палачом, взмахнула косой смерть, толпа на центральной площади окружила танцующих брейк данс парней, пьяные, встрепанные голуби шарахнулись из-под самых подошв, к груди подступило горячее, жгучее, но не дающее остановится. Свернув в проулок, я едва не закричал от накативших воспоминаний, ударивших по глазам алой вспышкой света. Смазывались дома, шарахались люди, голова кружилась, губы жадно хватали сладковатый, сырой воздух, звенели велосипедисты, мелькая где-то сбоку, сзади, спереди, а впереди, едва-едва на грани видимости, мелькали в толпе светлые волосы, да из темных щелей между домами провожал взгляд насмешливых серых глаз. Каждый шаг отдавался во всем теле глухим ударом, словно гвозди в крышку гроба, сердце билось о грудную клетку. А ливерпульская дрянь, танцуя в толпе, манила меня из-за поворотов, усмехаясь губами, держащими неизменную сигарету. Рванувшись, я вылетел за повoрот и замер. Проулка, в котором Уилл рассказывал мне о Северном море и приюте… не существовало. Бардовая вывеска закрытого магазина да мусорный бак. И покрытые коричневым налетом каменные стены. Я беспомощно огляделся, не желая признать поражение. Запустил пальцы в волосы. Беззвучно, одними губами позвал по имени мое сумасшествие, глядя на вывеску цвета Земляничных полей. Закрыл глаза. И вдруг почувствовал уколовший меня между лопаток серый ливерпульский взгляд. Let me take you down, 'cause I'm going to Strawberry Fields. Nothing is real and nothing to get hung about. Strawberry Fields forever…