Двенадцать минут (Twelve minutes)

Пять минут. Пять минут, семнадцать секунд. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать… Она моргает, когда ее летящий по воздуху спаситель внезапно опускается – резкой смены направления достаточно, чтобы чуть ее пробудить. Андроид/живой робот/гибрид/существо, который несет только имя его голоса – Джарвис? – не произносит ни слова, осторожно опуская ее на летящую крепость из металла, которой является ЩИТ. Она смотрит вверх, на мгновение ловит его взгляд – пустота карих глаз встречает неоновую лазурь, прежде чем он исчезает так же быстро, как и появился, чтобы вытащить ее из вагона поезда, где она вырвала механическое сердце его брата. Она встает и смотрит, больше не обращая внимания на хаос падающего города, в котором выросла. Взгляд безучастно опускается к земле, и она не может пошевелиться. Пять минут, сорок две секунды. Сорок три. Сорок четыре. Сорок пять… - Ванда! Она едва вздрагивает при звуке собственного имени, но не может отвести глаз от пола – он серый, почему все теперь кажется серым, даже небо? – пока рука не опускается на ее плечо, и она напрягается. Он бы оттолкнул их, никогда не позволяя быть так близко, но он не может больше так делать, не так ли? Гнев наполняет ее при этой мысли, она с ненавистью смотрит вверх. Это кто-то новый, незнакомая женщина с темными волосами и эмблемой ЩИТа на одежде, означающей, что она не угроза – пока. Она ничего не говорит, просто не может, если хочет сдержать всхлипывания, но высокая женщина, кажется, распознает ярость по ее позе. - Идем со мной, - говорит она, и это точно не приказ и не просьба, но Ванда слишком вымотана, чтобы даже обдумать другие варианты, и поэтому идет, пошатываясь, за агентом ЩИТа, еле переставляя ноги. Она не дрожит, просто медленно плетется за женщиной, не обращая внимания на серые стены, и серый пол, и серый потолок, и всех покрытых серым людей, которых они минуют, углубляясь все дальше в корабль. Восемь минут, восемь секунд. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать… «Знаешь, я ведь старше тебя на двенадцать минут». Слезы щиплют глаза, и тошнота накатывает волнами; отшатываясь от агента, она давится, почти обрушиваясь на стену, и содержимое ее желудка оказывается на полу. Ванда судорожно всхлипывает, вспоминая руку, взъерошивающую ее волосы, и легкий след поцелуя на лбу. Если бы он был здесь, он укачивал бы ее как младенца и напевал старую Латверианскую колыбельную, так любимую их отцом, и… где же он, о, Господи, я не чувствую его нигде. И она не почувствует его никогда, потому что вместо этого ощущает, как опустошенный мир вокруг нее разрушается окончательно, когда боль пронзает сердце, а дыхание покидает тело так же, как жизнь покинула его. Его нет, нет нигде, и больше никогда не будет, и… нет, нет, не оставляй меня здесь одну, мамы и папы и всех остальных больше нет, Пьетро, пожалуйста, не уходи. Девять минут, сорок шесть секунд. Рука на ее плече, чужая, но не нежеланная, мягко отодвигает Ванду от наделанного беспорядка. Она расфокусировано смотрит вверх, ожидая агента. Но это мужчина, Мститель, лучник, говоривший с ней в доме о спасении мира и о том, как быть героем. Тот самый, ударивший ее током. Тот самый человек, которого не очень-то любил Пье... ее брат. Она смотрит на него, потому что это все, что она сейчас может: просто смотреть, и гадать, и ждать, что произойдет дальше, потому что она уже ни в чем не уверена. - Мне жаль, - шепчет он, сжимая ее плечо, а Ванда не понимает. Он встает, заставляя следовать за ним, и, избегая стычек, молча проводит ее мимо мечущихся вокруг агентов и беженцев. Десять минут, пятьдесят секунд. Пятьдесят одна. Пятьдесят две. Пятьдесят три. Она устало прикрывает глаза, желая только, чтобы мир остановился – возможно, Альтрон в конце-концов был прав: смерть не может быть таким уж плохим отдыхом, да? – но все продолжает вращаться, и внезапно - вот он. Лежит неподвижно, как камень. Спокойствие и тишина там, где должны быть сосредоточие энергии и нахальные замечания. Кажется, прошло всего лишь мгновение, но она уже сидит рядом с ним, прижимая холодную руку к груди, так сосредоточенно вглядываясь в пустое лицо, что то, что ее способности еще не проявились, можно назвать чудом. Одиннадцать минут, четыре секунды. Она не двигается. Не моргает. Не дышит. Ничего, на протяжении целой минуты. Двенадцать минут, одна секунда. Он не просыпается. Она плачет.