Against the Sun

Солнце стояло высоко, в одной мертвой точке, с которой теперь не сходило никогда. Земли больше не было. Той, что в привычном понимании всегда звалась Землей. Сейчас вместо нее на многие мили вперед, назад и в стороны простиралась бездушная пустыня – не чета тем, в которых хоть иногда, но можно было отыскать воду и тень. Впрочем, из-за солнца, не кружащего больше по небу, на другой части планеты громоздились вечные льды, и участь замерзнуть в них была ничуть не лучше той, что предлагала изжарить косточки добела. Но там хотя бы нашлась бы вода. Много, очень много воды. Их осталось четверо: трое мужчин и одна женщина. Измученные вечной и дикой жарой, просолившиеся собственным потом, долгое время уже пьющие в основном свою слюну, невесть откуда берущуюся во рту, они упорно переставляли ноги и старались не смотреть друг на друга, словно бы это помогало им забыть, где они находятся и что с ними случилось. Вездеход сломался на пятидесятом бархане. Проклиная торговца, клявшегося, что машина недавно собрана, Нил Кэссиди, главный механик, долго копался в моторе, пока с чувством не заявил, что ему конец. И мотору, и всему остальному. Можно было, конечно, остаться тут и ждать, пока очередной караван не догонит их, только вот толку не было: свободных мест могло не оказаться, или же лидер решил бы их не брать – какая разница, что сгубило бы их, останься они здесь? Тогда еще их было в два раза больше. Эмма Свон, взятая в команду только потому, что умела отличать источники истинной воды от ложной, стиснула зубы, стараясь не вспоминать лица тех, кого они оставили позади. Она размеренно шла вперед, черпая расхлябанными сапогами обжигающий песок, и то и дело поглядывала на часы, а потом обязательно на небо, считая оставшиеся тучи. Ночь вскоре должна была кончиться, а значит, пора делать привал, если они хотят прожить очередной день. Нил Кэссиди обогнал Эмму, развернулся и подмигнул ей. Эмма устало улыбнулась в ответ. Когда-то давно они с Нилом были вместе, и вот судьба распорядилась так, чтобы они встретились вновь. Признаться, Эмма была рада такому стечению обстоятельств. Рядом с Нилом было проще переносить потери. Когда с ними еще шла Мэри Маргарет, раньше работавшая учительницей в школе, она охотно рассказывала всякие истории, в основном о прошлом, о том, что когда-то ночь приносила желанную прохладу, а днем можно было принимать солнечные ванны, не боясь сгореть дотла. Ее истории помогали скоротать время, и Эмма, слишком смутно помнящая то, что закончилось много лет назад, пыталась представить себе, каково это – не прятаться в непроницаемых палатках, отсчитывая минуты до того, как можно будет снова выйти наружу. Мэри Маргарет умерла несколько недель назад от обезвоживания. В бреду она вспоминала своего мужа Дэвида, навсегда покинувшего ее в середине пути, и называла Эмму дочкой. Эмма, держащая ее за руку, знала, что Мэри Маргарет пришлось расстаться со своим новорожденным ребенком пару лет назад: они с мужем решили, что их дочь не должна выживать в этом проклятом месте. Она должна просто жить. Тогда еще летали ракеты на Луну, где для землян строились базы. Потом материалы кончились, ракеты прекратили взмывать в небо, и Мэри Маргарет с Дэвидом так и не сумели вернуться к своему ребенку. Закрывая Мэри Маргарет глаза, Эмма думала, что она умирала счастливой, веря, что ее дочь выросла. Выжила. Пусть и без родителей. Следом за Мэри Маргарет группу покинула Руби Лукас – девушка, умеющая выслеживать животных. Покинула в прямом смысле: однажды утром ее просто не оказалось в палатке. Выходить было нельзя, пришлось ждать до вечера, до приемлемой температуры в сорок два градуса по Цельсию. Руби – то, что от нее осталось – нашли в десяти шагах от палатки. Нил мрачно сказал, что она спятила, и все молча с ним согласились, потому что и сами находились слишком близко к безумию. Солнце отнимало у них силы, все без остатка, и требовало еще и еще. Когда Эмма закрывала глаза, то не переставала видеть солнце. Оно выжигало ей изнанку век, плясало на радужке и насылало тягостные сны, в которых Эмма продолжала свой путь, отчетливо зная, что он не кончится никогда. Еще она знала, что такие сны снятся каждому из них. После Руби наступил черед Эльзы. Она пришла в команду с северной стороны – потому что теперь не осталось ни востока, ни запада, только юг и север. Приманенная рассказом о последнем городе, сохранившем в себе ту Землю, что они утратили, Эльза рассказывала, что там, быть может, живет ее сестра Анна, с которой они были разлучены несколько лет назад. Эльза теребила свой кулон в форме звезды и верила, что пока он не сломается, Анна будет ждать ее, будет жива. Однажды Эмма увидела, как Нил, пока Эльза спит, аккуратно склеивает части развалившегося кулона. Эльза ушла мирно. Еще утром она шутила по поводу своей сгоревшей кожи, слишком нежной после долгого пребывания во льдах, а вечером просто не открыла глаз. Грэм, фамилии которого Эмма не знала, задумчиво сказал, что Эльза просто устала искать. И вот теперь их осталось только четверо. Тот самый бесфамильный Грэм, взявший на себя обязанности охотника, Нил, чьи способности в механике теперь уже никому бы не пригодились, Эмма, все еще не утратившая способность находить живую воду, не отравленную поднимающимися изнутри планеты газами, и Голд – человек, понять которого Эмма никак не могла. Голд и Нил были отцом и сыном, но более разных людей Эмма еще не встречала. Если Нил был веселым и добрым, открытым для общения, то Голд, которого почему-то даже сам Нил звал по фамилии, являлся ему абсолютной противоположностью. Он не любил, когда к нему обращались, с неохотой отвечал на вопросы, много язвил и употреблял бесконечно раздражающее Эмму слово «дорогуша». Впрочем, иногда на него накатывала снисходительность, и тогда он позволял себе выказывать осведомленность во многих областях и творил вещи, которые были неподвластны никому из присутствующих. Эмма хмурилась, понимая, что Голд слишком скрытен, и это не так уж хорошо, как может показаться. Но вот чего она не понимала, так это зачем им Голд в этом походе. Позже Грэм рассказал ей, что только у Голда есть сведения, а возможно, даже карта, благодаря которой они однажды все-таки дойдут до этого проклятого города. Грэм умер во время охоты. В одно мгновение Эмма видела, как он бежит за пустынным оленем, а в другое Грэм уже падал вниз, на песок, и катился по нему абсолютно беззвучно. – Сердечный приступ, – безапелляционно заявил Голд, склонившись над телом Грэма несколько минут спустя. – На пустом месте? – удивилась Эмма. Голд мельком взглянул на нее. – Проблемы с сердцем у него были давно, – коротко пояснил он и более ни на какие вопросы не отвечал. – Он знает про всех нас, – сказал Нил следующим утром, когда они с Эммой сидели в ее отсеке палатки в ожидании сигнала таймера на мультиварке. – Знает всё. Эмма недоверчиво посмотрела на Нила. – В каком плане? И зачем ему это? Нил помешал брошенные в кипяток сухие макароны: запас их неумолимо подходил к концу. – Знания – сила, как он всегда говорит. Да и не выжил бы он без нас в этой пустыне. Эмма придерживалась иного мнения по поводу живучести Голда, но спорить не стала. Что он может про нее знать? Про ее многочисленные приемные семьи, между которыми Эмма кочевала, пока не грянул гром апокалипсиса? Про ее неудачи в личной жизни? Про ребенка, которого Эмме пришлось отдать, потому что у нее не было средств, чтобы его воспитать? Про ее дар, помогающий им выживать в этом новом и равнодушном мире? Всего этого - почти всего - Эмма никогда не скрывала, и ей было непонятно, какую силу эти сведения могли дать Голду. – Он знал, что ты найдешь меня, – загадочно обронил как-то Нил. – Его знания… они могут заложить в голову человека какую угодно программу. Он гениальный сукин сын, вот только ему всегда мало. Эмма не поняла, при чем тут то, что она нашла Нила после долгой разлуки, и какая-то программа в чужой голове. Нил умер за несколько дней до того, как, по заверениям Голда, они должны были добраться до этого проклятого города. Наступило утро, а в куполе раздвижной палатки, прямо над отсеком Эммы, образовалась дыра. И все бы ничего, Эмма могла бы переночевать в отсеке Нила, но дыра стремительно росла и угрожала полностью уничтожить защитный купол. Нил даже не стал раздумывать, и через пару секунд после обнаружения неполадки оказался снаружи. Когда он вернулся, то кожи на лице и руках у него почти не было. Эмма, успевшая привыкнуть к смертям, могла только удивиться, как он сумел закончить начатое. Голд не плакал. Во всяком случае, Эмма не видела, чтобы он это делал. Они похоронили Нила в одном из барханов, и Голд оставил пометку на электронной карте, чтобы знать, куда возвращаться. В первый вечер после гибели сына он был предельно молчалив, но на следующий день уже вел себя как обычно. Вместо него плакала Эмма, помня, что когда-то давно они с Нилом любили друг друга так сильно, что от этой любви родился ребенок. Обстоятельства заставили их расстаться, но много лет спустя они встретились вновь, чтобы оказаться здесь, в этом стремительно гибнущем мире. Эмма так и не сказала Нилу, что у них есть сын. Голд был поразительно спокоен, и за это Эмма могла бы возненавидеть его, если бы еще умела испытывать сильные эмоции. Но солнце выжгло все не только снаружи – внутри тоже осталось мало чего живого. Чуть позже Эмма поняла, что с Голдом произошло то же самое: он просто не мог горевать напоказ. Где-то под сердцем оба они лелеяли свою тоску, не умея больше делиться ею. Несмотря на убеждение, что город вот-вот покажется вдали, этого не происходило. Эмма и Голд все шли и шли, а вокруг них летал песок, и воздух изжаривал легкие. Вода во флягах кончалась, новые источники и не думали попадаться, Эмма нервничала и сбивалась с шага, подворачивая ноги. Майка, не стиранная вот уже бог весть знает сколько дней, неприятно и непривычно липла к телу. Эмме хотелось ее снять, но она терпела, зная, что не стоит подпаливать нежную кожу. В то утро купол ее отсека сломался окончательно. Отсек Нила открыть было невозможно, и Эмма очутилась у Голда. Она и сама не поняла, как вышло так, что она все же оказалась без майки, а потом и без джинсов. Голд не был красавцем. За время их долгого перехода он сильно похудел, кожа его стала бронзовой, и местами он почему-то напоминал Эмме подвижную ящерицу. Росту в нем было совсем немного, как и мышечной массы, что, впрочем, не помешало ему подхватить Эмму на руки, когда она, запнувшись о собственные сапоги, едва не упала. Эмма никогда бы не заинтересовалась им в другое время. Но они остались вдвоем. Быть может, на всей Земле. Наверное, память о Ниле должна была им помешать. Если слова Нила были верны, то Голд был в курсе отношений сына и Эммы. Но ничего в его взгляде, устремленном на Эмму, в его прикосновениях, в его ласках не выдавало лишних знаний. Эмма и сама не вспоминала Нила – или, по крайней мере, пыталась не вспоминать. Эмма не думала, что так сильно соскучилась по человеческому теплу. Она не закрывала глаз, царапая спину Голда сломанными ногтями, и раскидывала ноги, позволяя Голду глубже входить в нее. Их губы почти не соприкасались, и Эмма не жалела об этом: целовать нужно того, кого любишь. Любила ли она Голда? Вряд ли. Она любила Нила, и ее секс с Голдом не был попыткой отыскать сына в отце. – Что там, в этом городе? – спросила Эмма позже. Она сидела, обнаженная, скрестив ноги, и смотрела на Голда, роющегося в своих электронных картах. Спутанные соломенные волосы с проседью, слипшиеся от пота и грязи, упали ему на лоб, и он нетерпеливо откинул их. – Вода. Эмма приподняла брови. – И все? Хотя вода, признаться, оказалась бы не лишней. Вот прямо сейчас. Голд почесал свежую царапину под левым соском. – Там – знания. Эмма, успевшая опустить брови, подняла их вновь. – И? Голд раздраженно посмотрел на нее. – Ты не в курсе, дорогуша, что такое знания? – он сделал непонятный жест рукой. Эмма пожала плечами. – То есть, там нет ни людей, ни зверей, никого и ничего вообще – только знания? Голд выдохнул. – Там есть все, – нехотя сказал он. – Это… особенный город. Когда-то давно… Он вдруг замолчал, резко оборвав себя на полуслове, будто не хотел продолжать. Эмма была терпелива. И дождалась, когда Голд вновь заговорил: – Я создал его когда-то давно. Предугадал то, что может случиться, и защитил всем, чем смог. Защитил так хорошо, что долгие годы и сам не мог отыскать, где же его запрятал. И вот наконец нашел. Нил упоминал, что Голд – великолепный ученый. Мог ли он создать целый город? Почему нет? – Если ты нашел его сам, – задумчиво спросила Эмма, – зачем собрал всех нас? Конечно, она понимала, что выжить в пустыне в одиночку нереально. Слишком много нужно предусмотреть, слишком многое уметь. Голд был умником, но не всесильным. Эмма посмотрела на Голда ровно в тот момент, как он улыбнулся ей. – Настало время вернуться. Способность удивляться у Эммы давно притупилась. Она почти не помнила своего прошлого, а прошлое своих спутников не знала и вовсе. Почему Голд должен врать? В их мире оказался возможен апокалипсис и убийственное солнце, а еще бесконечные пустыни и мрачные льды. Планета перестала вертеться – медленно, но верно. Это помогло человечеству избежать моментальной гибели, однако продолжало уничтожать его постепенно. Почему бы в таком случае не поверить, что и наука способна сотворить не меньше чудес, чем природа? Все это объясняло, по крайней мере, почему их так и не догнал ни один караван. – Зачем возвращаться? – спросила Эмма лишь. – Чтобы выжить, когда Земле наступит конец. Эмма хотела сказать, что конец уже наступил, но не сказала. Днем позже, во время очередного привала, она поинтересовалась, как же случилось так, что все покинули город и забыли о нем. – Это что, какая-то магия? – с улыбкой сказала Эмма. – Как ты умудрился найти тех, кто ушел? Голд фыркнул. – Это наука, дорогуша. Эмма не стала спрашивать, зачем ему было делать так, чтобы они всё забыли. Наверняка он просто не хотел, чтобы об этом городе рассказали тем, кто не имел к нему никакого отношения. Голд был жутким эгоистом, Эмма давно успела это понять. Он сам рассказал ей обо всем. О том, как создавал город, мечтая жить в нем со своим сыном. О том, как сын сбежал, не выдержав бесконечного самолюбования отца и постоянных разговоров о том, как важны знания, какую силу они дают их обладателю. Нил оказался единственным, кто ушел из города и сохранил память, но у Эммы не было ни сил, ни желания сердиться на него за то, что он молчал. В конце концов, мертвому Нилу все упреки теперь были бы нипочем. Голд говорил о том, что после побега Нила создал специальный барьер, стирающий память каждому, кто пересекал границу города. На вопрос, зачем ему было наказывать тех, кто к побегу Нила не имел ни малейшего отношения, Голд сказал лишь, что невиновных не бывает. Сам он покинул город тогда, когда случилась катастрофа, и отправился на поиски сына, чтобы забрать его с собой. Чтобы вернуть. У него почти получилось. – А что с матерью Нила? – Эмма посмотрела на Голда. – Она жива? Голд ответил слишком быстро и слишком равнодушно: – Она сбежала с каким-то моряком, когда Нил был маленьким. Наверное, бродит с ним где-то во льдах. Наверное, он врал, но было ли Эмме какое-то до этого дело? – Нил хотел вернуться, – Эмма не знала, как правильно сказать Голду, что сын любил его, несмотря ни на что. – Он и вернется, – равнодушно отозвался Голд, ввергнув Эмму в настоящее, давно забытое, изумление. Неужели Голд забыл, что Нил мертв? Или он настолько верит в свою науку, что думает, будто она сумеет оживить мертвеца? – В городе есть кое-кто, кто должен мне помочь, – Голд будто прочел мысли Эммы. Впрочем, может, и прочел. Единственное, о чем не упомянул Голд, так это зачем после наступления апокалипсиса он вознамерился вернуть в город всех, кого когда-то изгнал. Эмма хотела верить в проснувшуюся совесть. Они все шли и шли, вперед по белому песку, и Голд казался слишком оживленным, будто по мере приближения к городу внутри него нашлись какие-то новые силы. Случайный источник истинной воды немного оживил их и заставил вновь отыскать в сердце веру. Воды в том источнике было так много, что путники даже смогли себе позволить немного помыться. – Ты совсем не тоскуешь по Нилу, – заметила Эмма позже, готовясь ко сну. Она все еще не принимала в расчет, что Нила можно оживить. А даже если и можно, то кто запретит тосковать по нему здесь и сейчас? Голд не взглянул на нее. – Всякое знание имеет свою цену, милочка, – он смотрел на электронную карту. – Моя цена такова. Проснувшись несколько часов спустя, Эмма увидела, что Голд лежит с открытыми глазами, а по щеке у него медленно ползет слеза. Наверное, он тоже не верил, что сможет вернуть сына. Они продолжали бороться против солнца и медленно проигрывали эту борьбу. Эмма не знала, сколько людей осталось на планете, не знала, можно ли сделать что-то, чтобы запустить этот механизм, позволявший им жить, вновь. Но, чем дольше она находилась рядом с Голдом, тем больше заражалась его уверенностью, что возможно все. Нужно только знать правильную цену. – Кто встретит нас в том городе? – спросила Эмма на исходе очередной бесконечной ночи. У нее почти не осталось сил, она знала, что сможет идти еще только несколько минут. Голд промолчал, и Эмма повторила свой вопрос. Снова молчание. – Возможно, что и никто, – нехотя проговорил Голд, когда его спросили в третий раз. – Сердце истинно верующего трудно сохранить. А меня не было здесь слишком долго. Как и тебя. Эмма сбилась с ритма, споткнулась и упала на колени. А когда поднялась с помощью Голда и посмотрела вперед, то сквозь туман в слезящихся глазах увидела знак. «Добро пожаловать в Сторибрук!» Знак был почти засыпан песком, только выцветшее, некогда ярко-зеленое, полотно виднелось над землей. – Сторибрук, – повторила Эмма, перекатывая название на чуть опухшем языке. – Никогда о нем не слышала. Голд засмеялся. – Ничуть не удивительно. Он будто помолодел, глаза его сверкали, словно золотые. Эмма смотрела на него и думала, что так и не задала самый главный вопрос. – Кем была я в твоем городе? Ветер бросил ей в лицо пригоршню песка, когда прозвучал ответ: – Спасительницей. Голд стремительно зашагал вперед, а Эмма все смотрела ему в спину, не зная, как расценивать то, что услышала. Затем встряхнулась и бросилась следом, почти не чувствуя веса рюкзака, еще недавно стершего плечи в кровь. – Что это значит? – крикнула она Голду. – Кого я спасала? Она не сумела спасти никого из тех, кто остался лежать под толщей бесполезного песка. В сердце у нее остались эти имена: Мэри Маргарет, Дэвид, Руби, Эльза, Грэм… Нил. Сможет ли она когда-нибудь забыть, как они звучат? – О, – донесся до Эммы смешок, – на твоем месте я бы лучше спросил, кого ты еще спасешь. И до самого Сторибрука Голд не проронил больше ни единого слова, хотя Эмма и пыталась заставить его это сделать. Солнце погасло в тот миг, когда они пересекли городскую черту.