Минус 195,8 градусов по Цельсию

В какой-то точке открытого моря на секунду взметнулось и тут же пропало белое крыло волны. Может быть, в это был заложен какой-то смысл? Возвышенный каприз или очень важный знак. А возможно, ни то и ни другое... Акане Цунемори находится в гуще этой самой волны: её топит ледяная рука падшего ангела, что ищет покой, бесстрастно царапает соколиными когтями тонкую кожу, тугими лентами северных ветров сжимает запястья и шепчет о том, что было не сказано, что было упущено... Море само по себе тайна. Оно — пространство, где соприкасаются между собой мир живущих и мир мёртвых. Акане задыхается: эти истины не для неё; ей бы нырнуть в неизвестность, в безграничные воды солёных разводов и поглубже вдохнуть окровавленный воздух, терпкий сигарный туман и перекрашенное в чёрный небо, да только не может. Горло сдавливает сотней цепей, горло наполнено бушующей стихией — внутри неё начинается буря, внутри неё зажигается море... Акане Цунемори не умеет плавать — это первый и, наверное, самый значимый недостаток молодого инспектора. Именно поэтому сейчас она либо тонет в круговороте воспоминаний, либо плывёт по течению, позволяя шумному небу исчезнуть, оставив после себя лишь одно отражение — глубину тёмных красок, обгоревших слов и истлевающей надежды. Но как бы то ни было, она отчётливо видит — чувствует, наверное, — синеву леденящих душу глаз и невольно, словно на автомате, тянется вечно мёрзнущими пальцами к помятой пачке сигарет. Зажигается точка, та самая точка в открытом море пустого офисного помещения, где старший следователь первого отдела Бюро Общественной Безопасности проводит уже не первую ночь, предаваясь воспоминаниям и мыслям о странном, до чёртиков свободном море. Акане откидывается головой на спинку стула и прикрывает воспалённые от патологического недосыпа глаза. Она теребит вязаный шарф, который ей когда-то подарила бабушка, и пытается не думать о том, что пальцы её до сих пор пахнут еловой смолой, горькой полынью и свежей перечной мятой...

***

У Когами внутренние конфликты с самим собой. У Когами в груди завывает метель, словно дикий зверь, бьются сомнения, грызут рёбра и не дают думать здраво. Внутри него пустынные воды знания, что шелестят где-то на границе сознания каким-то пугающе знакомым голосом: «Рассудок может образоваться без сердца, а сердце — без рассудка; существуют односторонние безрассудные сердца и бессердечные умы...» — Когами Шинья злится, нет, просто бесится, этот насмешливый голос он узнает из тысячи, и именно от него он хотел бы навсегда избавиться, стереть его с карты памяти собственного мозга, но он не может. Макишима Сёго прочно обосновался у него в голове, и изменить это каратель был не в силах. Тонкие пальцы крепче сжимают сигарету, и молодой мужчина неприятно кривится, вспоминая свою последнюю встречу с преступником, которого не смогла опознать даже Сивилла. Он помнит каждую деталь: образ молодого человека с кипенно-белыми волосами и яркими, будто горящими в огне, глазами буквально въелся в кожу, стал его личным наваждением, напоминанием о том, кто он есть. И Когами, стыдно признаться, боится. Боится стать зверем, запертым в клетку и обезумевшим ровно настолько, насколько безумен Макишима Сёго, но... — Не безумен... — и осознание этого лишь усиливало страх перед тем, что он мог быть слишком похожим на того, кого так страстно желал убить собственными руками. Море Когами Шиньи начинает волноваться; небо покрывается густыми свинцовыми тучами, ветер мчится над сапфировыми волнами, и в воздухе отчего-то пахнет горькой полынью, еловой смолой, перечной мятой и... кровью. Недолгое затишье разбивается на куски фужерного стекла; и ознаменованием бури служат пробирающий до костей колокольный звон, отчего-то напоминающий смех Макишимы Сёго, и две неоновые точки, зависшие над белыми главами непокорных волн; у точек был острейший взгляд и невероятно яркий лаймово-сахарный цвет. Шинья не спит уже как неделю, мало ест и много курит. А ещё постоянно думает и старательно избегает зеркал. У Шиньи в голове роятся мысли, что волной накрывают его, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кажется, у него нет шанса на спасение, пока однажды он не слышит тихий дрожащий голос рядом с собой: — Когами-сан? — Акане выглядит как забитый зверёк, но почему-то не уходит, остаётся рядом. Хотя, наверное, его скепсис тут неуместен: никогда же не уходила... Шинья едва находит в себе силы, чтобы перестать разглядывать испуганные карие глаза и немного хрипло ответить: — Вы что-то хотели, следователь Цунемори? — каратель немного щурится, сжимает пальцами тлеющую сигарету и ни разу не отводит взгляд. Смотрит перед собой и видит чайку; у неё белоснежные перья, бездонные глаза-океаны и, кажется, раненые крылья. Когами не знает причину своей уверенности, — чувствует, наверное, — но крылья у неё знатно подбиты. И это не вывод — это истина: следователь Цунемори Акане — странная, до одури светлая птица, не имеющая возможности взмыть в небеса... — Вы опять не спите, Когами-сан, — она не спрашивает, всего лишь констатирует факт, однако в её голосе он не слышит ни упрёка, ни просьбы. Будто она говорит не с ним, будто на самом деле она не имеет к этому никакого отношения, будто ей действительно безразлично это... Шинья усмехается: ложь; у молодой девушки подрагивают плечи, острые на вид коленки едва заметно дрожат, а ещё она постоянно теребит маленькими пальчиками огромных размеров вязаный шарф. Она пытается это скрыть, но ей не всё равно. «Наверняка наслушалась советов Гинозы. Как там? Псы должны быть на привязи, выполнять приказы хозяина, несмотря на физическое и моральное состояние, и всегда знать своё место. Глупый, глупый Гино-кун, не такая она, как же ты не поймёшь? Как бы ни старалась, свою сущность она игнорировать не сможет, ведь... Чайки — птицы гордые...» — Бессонница, — Когами лениво разворачивается лицом к пепельнице, выдыхая белёсую струйку дыма и стряхивая пепел на стеклянную поверхность. Акане с минуту мнётся на пороге комнаты для отдыха, — по неизвестным ей причинам Когами предпочитал спать, работать и отдыхать именно в ней, оставляя пустовать одну из специально выделенных для карателей комнат, — а потом неспешно проходит внутрь, останавливаясь около дивана, на котором расположился Шинья, и несколько секунд не сводит с него пристального взгляда. Кажется, это такая игра. Кто кого переглядит. Когами нравится. Ему отчаянно кажется, что Акане пытается изучить его, запоминает мельчайшие детали их разговоров, анализирует каждое слово, сказанное Шиньей, пытается думать, как он... — Вы лжёте, Когами-сан. Ваши мысли заняты лишь одним человеком — Макишимой Сёго, — она садится на диван с противоположной стороны, когда мужчина жестом руки приглашает её присесть. — Разве я противоречу тому, что только что сказали вы, следователь? — Вы противоречите тому, что вас это абсолютно не волнует, — девушка умело защищается от его выпада, отчего на губах Шиньи заиграла предвкушающая улыбка. Раньше их разговоры были связаны непосредственно с работой, сейчас же они пытаются узнать друг друга, прощупывают почву, и Когами кажется неправильным, что их своеобразная притирка сопряжена с делом такого человека, как Макишима Сёго. Это настораживает, почему-то внутри что-то протестующе свистит, а на душе у него неспокойно. Волны внутри Когами Шиньи начинают свой беспорядочный танец, бешено вьются ультрамариновыми всполохами и надрывно кричат о чём-то, чего, к сожалению, он не способен услышать. — И вы пришли, чтобы поговорить со мной об этом? — Когами никогда не иронизировал, предпочитая оставлять эту привилегию Гинозе, но сейчас ситуация требовала эмоциональной разрядки: ему просто-напросто было необходимо увидеть растерянность в её глазах, потому что сейчас из них двоих растерянным себя чувствовал именно он. — Нет, — вот так просто, без лишних колебаний. Акане на удивление собрана и продуманна, отчего Когами кажется, что что-то не так. Он внимательно смотрит на бесстрастное лицо следователя и немного хмурится: под выразительными глазами виднеются едва заметные красные пятна, видимо, она плакала. Шинья предпочитает не думать о причине этих слёз, но он прекрасно осведомлён о смерти близкой подруги следователя. Он ухмыляется, да только ухмылка какая-то горькая-горькая, как цветы помёрзшей полевой полыни: — А вы, следователь, лукавите, ведь и ваши мысли заняты этим человеком, я же прав? — А разве я противоречила этому? Недосказанность — это не совсем лукавство. Недосказанность, из которой получаешь личную выгоду, — согласна, таковым является, — она говорит чётко; непоколебимая, строгая, несломленная. Когами уверен: эта смерть не сделает её слабее, она закалит ещё сильнее. — Вот, значит, как? Тогда какова настоящая цель вашего ночного визита? — и теперь она медленно превращается в ту Цунемори Акане, которую он привык видеть каждый день. Её шустрые пальчики опять зашевелились в волнах необъятного шарфа, а губы начали немного дрожать. Однако, спустя мгновение, она берёт себя в руки и, глядя прямо в глубокие глаза карателя, шёпотом произносит: — Мне... страшно, — так открыто признаться в этом могла только она одна; и мужчина ещё раз поражается её бесстрашию, — конечно, это звучит комично после произнесённых ею слов, но как ещё можно назвать то, что она абсолютно не волнуется за собственный психопаспорт, когда всем вокруг известно, что оттенок может стать темнее, если человек испытывает сильное потрясение? «Безрассудство. Впрочем, и то, и другое приводит к одному...» — И вы подумали, что здесь вам будет менее одиноко? — Когами спокойно выдерживает взгляд широко открытых глаз, встаёт с дивана и берёт в руки две чашки. Мужчина ничего не говорит, лишь разводит растворимый кофе водой и возвращается обратно. Нагретый фарфор приятно обжигает кожу, вторая чашка скользит по столу прямо в руки к девушке, которая пусто смотрит перед собой. Море нашёптывает Когами, что тот сделал неверный ход, но его шелест прерывает неестественный смешок, Акане поднимает голову и с улыбкой разглядывает лицо крайне удивлённого поведением своего начальника Шиньи. Она губами касается поверхности чёрной жидкости и делает небольшой глоток. Кофе просто отвратный, но... Акане нравится. — Вид у вас, сказать по правде, действительно ужасный, Когами-сан. Когда вы в последний раз спали? — Когами чувствует себя дураком. Нет, правда. Разве это важно сейчас? Разве её не задели его слова? Он же видел, видел собственными глазами, как испуганно она смотрела на него, будто... Шинья и впрямь раскрыл самую страшную тайну её души, да только улыбка следователя — этой ненормальной чайки с подбитыми крыльями — сбивает с толка, не даёт правильно осознать ситуацию. И на краю сознания карателя витает, будто лёгкий южный ветер, лишь одна мысль: «А улыбка у неё действительно красивая. Она тёплая и настоящая». Тишина заполняет лёгкие, пробирается глубже и холодной волною давит на органы; внутри них всё сжимается, тонет и торжествует... Акане улыбается; Когами наблюдает и так не отвечает на заданный ранее вопрос. Они, кажется, слушают завывание прибоя, что загнанным зверем рычит и лает, скребёт длинными когтями, соскребая белоснежную пыль с рёбер, и неустанно скалит зубы. Следователь Акане Цунемори и каратель Когами Шинья молчат и не внимают его зову. Каждый думает о своём, вот только это своё имеет определённое название, а точнее имя. Макишима Сёго склизким ужом заполз к ним в сознание, разворошил всё, что можно было, и, заливаясь приглушённым, словно биение человеческого сердца, смехом, уполз восвояси, оставив их разбираться с тем бедламом, что он оставил в их головах. Мысли спутаны. Мыслей нет. А внутри разбойничий шторм накрывает с головой, извергается в небо белёсыми всплесками пены и танцует, танцует, танцует. Когда нет моря снаружи, всегда есть море внутри... Акане помнит, что слышала это в одном из своих бесконечных снов. Она чувствует, что соль оседает где-то в районе печени, неприятно жжёт и осыпает внутренние неизлечимые — как ей тогда казалось — раны искрящейся болью, от которой, кажется, не было спасения. Вокруг них песчаные барханы, пустые дороги и разбитые люди. Нереальные дома, огромными мачтами прорезающие небо, неповоротливые машины, от которых тянет прокалённым на солнце железом, и абсолютно сухие, изнеможённые лица. И ни капли воды, ни капли жизни во всём этом. Всё иссохло. А внутри одинокого цепного пса и ещё более одинокой раненой птицы хлещет море, целая стихия, сметавшая всё на своём пути. И они выживают, бьются с волнами невидимыми мечами, руками гребут, не умея при этом плавать. Потому что никто, абсолютно никто, не способен грести в потоке жизни, когда эта самая жизнь оцифрована и отдана в руки куска металла, но они борются, и борьба эта учит их заново дышать. Их дыхание — это борьба. Борьба — их дыхание. Сейчас Акане Цунемори и Когами Шинья воюют друг против друга, воюют с собственным морем и пытаются выиграть битву с самим собой... Проходят минуты, часы и, кажется, годы. Они пьют дрянной остывший кофе и на мгновение выныривают из потока солёной волны, глотают воздух иссушённым ртом и пытаются жить здесь и сейчас, а не во сне, не в этом кровавом кошмаре, где он — обезумевший дикий пёс — и она — странная свободная чайка — чувствовали себя немощно слабыми, по-идиотски пустыми и абсолютно сломленными. Он говорит мягко, с присущим ему ледяным спокойствием и какой-то бешеной внимательностью: — И всё же, следователь, вас беспокоит лишь это? — Да, пока лишь это, — она выглядит смущённой, прячет глаза под рваной чёлкой и теребит огромный вязаный шарф, а затем еле слышно продолжает: — Когами-сан, вы не должны так изматывать себя. — Если от этого зависит благополучие мира, то должен, и вы знаете это не хуже моего. — Я принесла мазь. Она снимает отёки под глазами и помогает избавиться от бессонницы. Шинья сканирует её с минуту, а потом едва заметно улыбается. — Люди правы: вы святой человек. — Бросьте, Когами, они преувеличивают, к тому же, чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов внутри него. — Фрейд? Забавно. Его теории действительно имеют место быть, однако многие называют его интеллектуальным шарлатаном. — Возможно, те, кто это сказал, и правы, но доля правды и в его словах есть, к ним нужно прислушаться хотя бы потому, что он рисует наш мир таким, каким видел его, без стеснения и всякой мишуры, — Акане легко поднимается и присаживается рядом с мужчиной, достаёт из кармана пиджака маленькую баночку и открывает её. Когами наблюдает за действиями следователя, а потом почти шепчет: — Вот, что вы думаете? Знаете, это напоминает мне кое-кого... — Макишима Сёго? — не получив ответа на свой вопрос, она продолжает: — Не вы один думали о нём, не вам одному он рассказывал о нынешнем мире. — Думаете, он безумен? — она молчит, а Когами считает секунды. Ему до чёртиков нужен этот ответ, и не от кого-нибудь, а именно от неё. Ему нужно знать, считает ли она и его безумным? — Я не знаю, — Цунемори буквально выдыхает эти слова. Зарывается пальцами в волосы и шелестит: — Это сложно. — Девушка чувствует, что не может осмыслить этот вопрос полностью, но уверена, что в нём есть какой-то подводный камень, поэтому она решается на шаг, который поможет отвлечь и его, и себя от него. Она зачерпывает маленьким пальчиком немного мази и разворачивается к Когами лицом, вопросительно заглядывая в синеву его глаз: — Позволите?.. — Пожалуйста, — беспечно отзывается мужчина, прикрывая глаза, в которых волны трепещут от разочарования. Акане смотрит на расслабленное лицо и думает, что таким оно ей нравится больше. Ей нравятся острые высокие скулы, правильный прямой нос, красивая полупрозрачная кожа, синеющая возле глаз и испещрённая маленькими морщинками около уголков глаз и рта, изящные густые брови, которые сейчас не сведены на переносице, тонкие лепестки век, что скрывают под собой целую стихию глубоких глаз Когами, и бледные потрескавшиеся губы; ей нравится всё это в первозданном виде, лишённое всяких эмоций, кроме одной — спокойствия. Девушка изучает лицо с присущим только ей любопытством. Ей кажется, что внутри волны её личного моря успокаиваются вместе с мыслью о том, что Когами Шинья рядом. Он действительно рядом: и физически, и духовно. От этого с плеч падает огромный валун, который не давал ей взлететь уже довольно долгое время. Следователь едва слышно выдыхает и касается нежной кожи век карателя, под пальцами приятно холодит мазь, и легко-легко дрожат веки. Она аккуратно втирает мазь в посеревшую кожу и всем сердцем желает не думать о том, что этот момент кажется уж слишком интимным. Воздух заполняет приятный аромат трав, поэтому Когами глубоко вдыхает его, так, что крылышки его ноздрей взметнулись вверх, что не укрывается от внимательного взгляда следователя. — Что в ней? — Шинья покорно сидит с закрытыми глазами и чувствует, что его вновь изучают, вот только цели этих наблюдений он не знает, что настораживает его ещё больше. Воздух, попавший в лёгкие, щекочет внутренности, пряным ветром стягивает горло. Он вдыхает ещё немного, думает, что это приносит ему странное удовольствие, а потом чувствует тепло чужих пальцев на своих веках. Лёгкие движения заставляют его ресницы дрожать, сам же Когами пытается понять свой собственный мир, который был внезапно ослеплён тысячью взрывов огненных звёзд. Сейчас ему не кажется, что он одинок. Он не может быть одиноким, когда рядом с ним Акане Цунемори — эта чёртова чайка с подбитыми крыльями, от которой пахнет лавандовым мылом и немного красным апельсином. Шинья забивает голову чем угодно, от анализа поступков его начальника до определения духов, которыми она пользуется, лишь бы не ощущать этой опасной близости девушки, этой до чёртиков интимной атмосферы, ведь, если не она, то он уж точно помнит о словах следователя Гинозы, о том, что пёс и его хозяин — это две иерархические группы, которые только сосуществуют вместе, но никак не две части одного целого, которые способны понять друг друга и излечить душу другого. — Полынь, еловая смола и мята. — Горечь, терпкость и свежесть... — Иногда мне кажется, что так пахнете именно вы, Когами-сан, — Акане старается говорить спокойно, без проклятого надлома в голосе, да только не может, голосовые связки будто сковало цепями сигаретного дыма. Она задыхается вновь. — Да? Интересно, однако, — Шинья почти не удивлён. Почти. — Тогда вы, следователь, должны непременно пахнуть ромашкой, бадьяном и веточкой корицы, — он не поясняет свой выбор, вовсе нет, она обязательно догадается, ведь Акане Цунемори всегда была слишком наивна, но дурой она не была никогда. — Только вот я постоянно ощущаю совершенно другой запах: запах вермута с красным апельсином и цветами лаванды. Простота, свобода и наивность у вас сменяются пряностью недоверия и остротою риска и стальной силы. Иногда я боюсь, что это моё влияние на вас, вам не стоит проводить так много времени в моём обществе, следователь Цунемори Акане. — Возможно, вы правы, но только в вашем обществе я чувствую себя живой и... неодинокой, Когами-сан, — Акане не боится откровений, она знает: он поймёт. Непременно поймёт, по-другому и быть не может. Она всё так же аккуратно втирает мазь в тонкую кожу век и думает о том, что не хочет видеть глаза карателя. Она не забыла тот вопрос, не забыла о странном человеке со странным именем. Макишима Сёго, она уверена, ни на секунду не покинул голову этого мужчины, именно поэтому она не хочет видеть это имя в глубине его красивых синих глаз. В глубине красивых одиноких глаз. — Вы странная, Акане Цунемори, нельзя быть неодинокой в компании одинокого человека, это же знает даже ребёнок. — Рука девушки дёрнулась. Акане внимательно вглядывается в его лицо, пытаясь найти ответы на свои вопросы. Безрезультатно, всё, что она видит, лишь вселенская усталость и шумное море, трепещущее и волнующее. Оно течёт по линиям бровей, скатывается бирюзой по носу и мазками очерчивает силуэты тонких губ. Он кажется таким отдалённым, нереальным, словно ореол мечты, далёкая холодная звезда. Акане знает: звёзды... они одиноки. Одинок был и Когами Шинья. Чёрт возьми, она отдала бы все миры и вселенные, лишь бы исправить это. — Вы действительно думаете так? — Акане пытается скрыть страх и разочарование. Выходит из рук вон плохо. Она отодвигается от мужчины и ищет на кофейном столике крышечку от мази. Шинья приоткрывает глаза, вымученно улыбается и говорит слишком просто и слишком серьёзно: — Это нормально, следователь. Сторожевой пёс должен быть одинок, иначе от него нет никакого толка. — Неправда... — Акане злится, но не позволяет себе повысить голос, поэтому почти беззвучно шепчет: — Всегда должен быть тот, кто направляет, указывает тебе правильный путь. У пса есть человек; у человека — человек. — Если бы всё было так просто... — мужчина отхлёбывает давно остывший гадкий на вкус кофе и в упор смотрит на следователя. Он ждёт реакции, специально выводит её из состояния равновесия, проверяет, насколько силён её дух, сможет ли она остаться в стороне, когда придёт время, и остановить его, когда того потребует случай. Когами Шинья уже всё решил для себя: именно он станет тем, кто раз и навсегда остановит Макишиму Сёго, какими бы последствиями это не грозило ему. Он благодарен ей — этой гордой вольной чайке; именно с ней он почувствовал себя настоящим, и страх на какое-то мгновение отступил, но и его хватило на то, чтобы решиться. Да, так было правильно. Внутри него волны скулили и пели, танцевали и ревели, штормило, шумело, кипело. Вся его сущность выкипала, а с севера дул непонятный режущий ветер. С ароматом полыни, ели и мяты... Акане смотрит и не верит своим глазам: перед ней сидит кто угодно, но только не Когами Шинья, что-то незримо в нём поменялось, озверело, одичало, стало острее. В глазах бушуют режущие волны, на губах пылает какой-то неправильный костёр, и свет на его лице стремительно темнеет и бледнеет, теряет свой привычный лунный оттенок. Будто за окном гаснет небо. Акане чувствует себя маленькой девочкой, которой ночью причудились чудовища в шкафу, одного, она, однако, видит перед собой. И в какой-то момент она видит перед собой не Когами Шинью, а Макишиму Сёго. От этого страх увеличивается, плотной сетью окутывает сознание, чёрной нефтью заливает уши, глаза, рот. Она кутает вечно мёрзнущие пальцы в огромных размеров шарф и старается выглядеть непоколебимой, и ей ничего не остаётся, как заворожённо смотреть в глубину таких знакомых и чужих одновременно глаз. — У вас красивые глаза, Когами-сан... Шинья вздыхает и продолжает за неё: — Но есть что-то, что не даёт вам действительно так думать. Акане не думает, она просто уходит: — Спокойной ночи, Когами-сан. — Спокойной, следователь Цунемори Акане. Эта ночь наполнилась шорохами страхов, откровений и песчаным шёпотом двух воюющих кораблей, одним степным криком их моря. Эта ночь пропахла сигаретным дымом, лавандовым мылом и терпкими ароматами ели, полыни и мяты. Эта ночь оставляет за собой право на свободу и спокойствие. А потом... потом всё внезапно рушится. Чёртово море пересыхает под палящими лучами одиночества, обжигая раны кристаллами каменной соли. Когами Шинья уходит. Уходит, забирая с собою то, без чего Акане Цунемори не сможет жить, он забирает синее море, летящую свободу и надежду. Он ломает и без того раненые крылья и скидывает птицу с обрыва. Она летит на острые скалы. Море шепчет. Макишима Сёго смеётся.

***

Сигарета медленно дотлевает в её руках, обжигая пальцы. Акане устало выдыхает и глотает остывший кофе, в этот раз его дрянной вкус действительно вызывает отвращение, она встаёт и выливает его, тушит сигарету в переполненной пепельнице и возвращается к столу, на котором лежат горы неразобранных отчётов. Цунемори опять задержалась допоздна, но её это не волнует, слишком много несделанной работы, слишком много ненаписанных отчётов и слишком одиноко в её квартире. Море молчит. Она зовёт, а оно вновь исчезает приторным туманом в её сознании, лукаво сверкает янтарными глазами, совсем как у Макишимы Сёго, и скрежещет тогда, когда она вспоминает то, что вспоминать не стоит. Оно молчит лишь с минуту, а потом поднимается ураган, шторм сыплет искрами, окутывает нитями, глушит и топит. Акане молится, сложа руки у больного сердца; Акане молится, вспоминая его глаза, и пытается утонуть безболезненно, быстро и просто. Не получается: крепкая рука хватает её за шиворот так, будто она — нашкодивший котёнок, а потом её простреливает электрическая волна негодования и осуждения, она не оборачивается, ведь знает, на чей взгляд наткнётся, не оборачивается, потому что он попросил никогда не оборачиваться... Так происходит всегда после ухода Когами, эта ночь не стала исключением. Холодная дрожь уже немного отступила, поэтому следователь, взглянув на настенные часы, решает, что всё же нужно пойти домой. Собрав вещи, она покидает офис. Вслед ей доносится одобрительное колыхание чужого моря. Боги, как же холодно здесь, в этой тёмной пустой квартире. Акане проходит в комнату и, не раздеваясь, падает на кровать, ей кажется, что морское одиночество въелось под кожу, что оно течёт голубыми реками по хрупким венам и бьёт набатом в голове: Акане Цунемори, ты осталась одна. Совсем одна. Следователь всё же находит в себе силы, чтобы подняться, переодеться, расстелить постель. Акане думает, что в голове совсем пусто, море по-прежнему волнуется, но на душе будто кошки скребут. Пульс её собственного моря совсем не изменился: аквамариновые волны танцуют, плещут, кричат и смеются. Сизое небо скрывает две неоновые точки, у которых невероятно острый лаймово-сахарный взгляд, а пустыня её внутреннего мира исчезает в розовато-сером тумане. Этот туман пахнет сигаретами, еловой смолой, промёрзшей полынью и перечной мятой. Акане засыпает мгновенно, проваливается в этот самый туман, тонет в штормовом океане, пытается вдохнуть, но не получается. Она глотает солёную воду, что разъедает ей горло, губы, глаза, тянет беспомощно руки вверх, к окаменевшему солнцу, что тает куском сахара в чашке чая. Следователь Цунемори хотела бы крикнуть, но голос сорван, на шее удавка, а она почти что счастлива вот так вот уйти. Она устала. Устала бороться. Устала дышать. Она опускает руки и перестаёт барахтаться в барханах волн, её тело подхватывает прибой и несёт всё дальше и дальше от вымышленного берега. Акане совсем не против. Вот только внезапно появившиеся крепкие руки, сотканные из нитей белёсого тумана, не дают ей погрузиться в воду с головой. Руки очень тёплые и мягкие, они — надёжные. Цунемори теряет сознание, когда её подхватывает смутно знакомый силуэт и несёт на вымышленный, несуществующий берег. Сквозь пелену сна она чувствует острые песчинки у себя под лопатками, они составляют шёлковую простынь, на которой Акане Цунемори лежит и вдыхает до боли знакомый запах. Тёплые пальцы очерчивают контуры губ, линии носа и круги вокруг глаз, нежно касаются век, дарят какое-то ненормальное спокойствие и уверенность в будущем. Тонуть совсем не хочется. Хочется жить и дышать. И бороться. С ошалевшим сапфировым морем, с дурными неоновыми точками и с отражением больной израненной чайки. Нереальный, эфемерный призрак шепчет у неё над ухом, вдыхает в нос и губы жизнь, шепчет отчаянно, совсем обречённо, шепчет так, будто это последний шанс сказать самые важные слова самому важному человеку: — У собак лишь один недостаток — они верят людям. Знаешь, следователь, если я пёс, то ты — мой хозяин. Акане резко вдыхает, горло саднит, но она подозрительно весела. Ночь отступает, на небе рыжеет сочное солнце, большое и тёплое, словно сладкий красный апельсин, выкатывается по голубой скатерти, оно дарит что-то яркое и болезненно нужное, то, без чего не смог бы выжить любой человек на этой чёртовой планете. Цунемори не знает, что это, и ей как-то плевать. В её квартире витает до одури знакомый аромат. И она знает, что это значит. Открытое окно лишь подтверждает её догадки. Она улыбается, так, что сухие уголки губ лопаются, причиняя боль. Она совсем не обращает на неё внимание. Её взгляд прикован к небольшому листку бумаги на письменном столе и подозрительно знакомой коробочке. Акане крутит в руках баночку с мазью от синяков под глазами и улыбается ещё шире. Записка гласит: «Возвращаю долг, следователь». И следователь Акане Цунемори впервые за последнее время позволяет себе рассмеяться, открыто и искренне, звонко и радостно. Так, как смеялась только в компании неугомонного гончего пса. Она смеётся в открытое окно, крича этим смехом на всю округу, созывая угрюмых ворон около себя и сообщая дураку Когами: «Смотри, человек, ты не одинок!» Потому что человек, который возвращается к другому человеку, не может быть одиноким. Она кричит об этом и стирает ненавистные границы их морей. Воды шуршат и заглушают клёкоты чёрных ворон, шумы моторов и разговоры людей. Акане неожиданно понимает: она тоже не одинока, даже если её человек находится далеко-далеко, потому что знает: её человек обязательно вернётся. А Когами, находясь далеко-далеко, чувствует: вернётся. Море наконец-таки успокаивается. Тягучие волны скрипят и медленно качаются из стороны в сторону, создавая свою неповторимую мелодию. Небо светлеет, ветер стихает. В их душах наступает штиль.