Взвейся, пламя!

      Ты срываешься на бег, но тут же останавливаешься. Тебе страшно, и страх твой почти физически ощутим. Здесь нельзя бежать, и ты об этом знаешь. Но так хочется, не правда ли? Ты оступаешься, по колено проваливаясь в мутную жижу, сейчас не менее черную, чем окружающая тебя ночь. С трудом выбираешься, трясясь от холода и пережитого ужаса. Меж древесных стволов мелькает болотный огонек - и ты уже почти готов погнаться за ним, но вовремя одергиваешь себя. Продолжаешь идти дальше, но все время оглядываешься на него - в этом неверном свете ветви столетних дубов кажутся еще более черными, еще более жуткими - будто скрюченные руки тварей Уффеля тянутся к тебе... А огоньков, этих вечных спутников Джека-с-фонариком, становится все больше вокруг...       В эту ночь закрываются все ставни, запираются на тяжелые засовы все двери, и ни один человек, трус он или храбрец, пребывающий в здравом уме или безумец, не выйдет за ворота. В эту ночь березовая ветвь висит над дверью, и по дубовой - над каждым окном. Но люди забывают заветы предков, забывают зажечь свечу, рядом с которой должна лежать рябина... Или просто пренебрегают. И вот - тихий, зловещий, волчий вой, неземной свет из глазниц ухмыляющейся репы в руках старины Джека, пробирающий до костей женский крик, и все смолкает. Лишь наутро обнаружат дверь окраинного дома развороченной, а сам дом пустым. Но никто не удивится, лишь про себя вознесет благодарность Дану, а может быть, новому богу за то, что его дом миновала злая судьба.       А ты слышишь все это, мой одинокий путник. Ты не так далеко от деревеньки, и знаешь это. Но ты боишься, боишься, как никогда в жизни. Что же сподвигло тебя на это путешествие? Не знаю. Пока не знаю. Тихий хохот недалеко, но я шикаю, и все смолкает. Я не собираюсь подпускать к тебе своих сестер-ведьм, обратившихся в кергерайт, так похожих на банши и бесконечно иных... Пока я бесплотным призраком шаг в шаг следую за тобой, тебя не тронет никто. И вот, словно поддаваясь моим увещеваниям, ты успокаиваешься. Идешь чуть медленнее, чуть осторожнее, и мне эта перемена доставляет лишь радость. Так у тебя есть все шансы выбраться из этого болота живым, мальчик мой. Ну, разве что появится Джек и спутает все мои планы. Хитрец способен даже разрушить незыблемую связь, что установилась между нами - а все благодаря огням, заточенным в его репе. А мне этого очень не хочется, и потому возникшие будто из ниоткуда призраки заставляют тебя метнуться в сторону, уходя дальше от огней.       Вой псов Дикого Гона, проносящегося над лесом, шорох листьев под порывами ветра, тихая, нежная песнь корриган, негромкий горький смех банши, хлюпанье болотной жижи, и молчание, молчание зверья, что тоже затаилось в эту ночь. Все это сливается в Песнь Самхейна, пронзающую твою душу насквозь и то наполняющую ее пьянящим восторгом, то швыряющую в омут беспросветного ужаса. Полная луна в небесах открывает врата, и сонмы духов врываются в привычный тебе мир, ломая сложившиеся устои, путая все карты, ввергая мир в хаос. Всего на одну ночь, но она одна стоит целого года. Границы стираются, и вот ты будто шагаешь по каменной тропе, и тебя это ничуть не удивляет. Это последний твой праздник, и ты это уже знаешь. Ты прочел свою смерть в моих неслышимых шагах за своей спиной, ветвях деревьев, пугающих жуткими образами, услышал в тихом смехе банши и молчании зверья. Духи нашептали тебе, что пришел твой час. Но мое развлечение пока не окончено, и ты шагаешь дальше в ночь, шагаешь со смелостью обреченного.       Мне тебя даже жаль. Совсем немного, но жаль. Но только ты, мое Отражение, способен открыть мне врата в этот мир, откуда я была вышвырнута одним неосторожным словом, нечаянным жестом... И все готово уже к тому, чтобы ты, бедный мой мальчик, выкупил мою жизнь. Собраны дикие травы, горецвет тонким слоем покрывает ивовый алтарь, чаша родниковой воды стоит на нем, и свет луны отражается в ней. И последнее зеркало ждет, когда же будет замкнут круг...       И ты поднимаешься по дороге из облаков в мое святилище, ты видишь это все, и взгляд твой падает на нож, лежащий на яркой подстилке. Краски здесь даже более настоящие, чем в мире внизу, более яркие, чистые. Ты не понимаешь, зачем я хочу покинуть этот мир. И не поймешь, дитя Бельтайна. В последнем зеркале отражается луч, и ты, смело взяв нож, подходишь к алтарю. Имя Матери Лесов срывается с твоих губ, прежде чем клинок скользнет по запястью, обжигая болью, которую ты уже не почувствуешь. Кровь проливается в чашу, смешиваясь с водой, кровавые отблески играют на зеркалах, мягко начинает светиться венок из трав, лежащий у входа. Ты плавно оседаешь на пол, и на губах твоих улыбка. Печальный крик банши проносится над миром, а я, обретая плоть, одеваю венок и пускаюсь в сумасшедшем танце. И пусть сестры-ведьмы завистливо смотрят мне вслед, пусть ветви шиповника царапают мне руки, пусть репей впивается в ноги, а камыш острыми листьями полосует тело - я снова здесь, и я вольна!       Спасибо тебе, мой мальчик. Подарить тебе тот мир - взамен этого, это все, что я смогла. Тебе он ближе, дитя Света. А мне же по душе простор полей и коридоры лесов, чаша небосвода над головой и земля под ногами, холод осеннего ручья и тьма безлунной ночи...       Это мой мир.       Мир людей.       Это моя ночь.       Ночь Колдовства.       Самхейн.