Дама
9 мая 2015 г., 16:13
«Вознеслась до небес башня та, гладки как лёд её отвесные стены, и не видать удачи, не сносить головы тому, кто дерзнет прийти за принцессой…»
Он помнит тот её взгляд. Звучит настолько приторно, что сплюнуть хочется, однако так и есть — помнит, помнит так ясно, как будто она и сейчас стоит перед ним, вжавшись в эти нелепые желтые обои, чуть сведя брови, неотрывно глядя в лицо — в наконечник — своей смерти. Другие не успевали, падали замертво, не сообразив даже, или, гораздо реже, непонимающе переводили глаза на древко стрелы. Бартон нечасто видит кровь на своих руках. За него, как правило, отдувается лук — и в пику ржущим над старомодностью оружия оно не подводит, нанося удары с той же точностью, какой могли бы похвастаться пуля или нож. Цель не двигается, тонкая рука замерла над кобурой — она знает, что ничего не успеет сделать. Вдова проиграла и, невзирая на слухи, не пытается заговорить ему зубы, не тянет время — молча ждёт своей участи. Как ему вообще взбрело в голову нарушить приказ, однозначно указывавший: «Ликвидировать», непонятно… Глаза не лгут — она, как любой, наверное, приговоренный, страстно, осязаемо почти хочет жить, и Бартон почему-то понимает, что не будет спускать тетиву. *** Чистой воды безумие. Как в низкопробном кино. Режиссер — то бишь он сам — никуда не годится, и Бартон, косясь на замершую в противоположном углу русскую, машинально прикидывает, какова вероятность выйти из этой передряги живым. До разборок не дойдёт, Фьюри его ещё на выходе из самолёта с костями съест. Чёрт возьми, или свернёт шею, или свернёт сентиментальность, симпатию и прочую туфту и засунет в задницу — зачем в Щ.И.Т.е клинические идиоты? На рыжих кудрях играют блики. Романофф замечает, что на неё глядят, и вызывающе вскидывает глаза в ответ. Бартон усмехается. Вот ей-то Фьюри и подавиться может. *** Директор гипнотизирует уцелевшим глазом пухлое досье, а хмурый Бартон — директора. Однако услышанное его поражает — им дают шанс. Ей дают шанс. Бартон облегчённо выдыхает, не услышав даже — додумав суровое: «Под Вашу полную ответственность, агент». Что ж, значит, интуиция не подвела, нашептав, что таинственной шпионке рано умирать. А Романофф почти всё время молчит, не изменяя себе, даже когда он появляется в камере с хорошей новостью. По правде говоря, Бартон сам толком не до конца понимает, во что он себя втянул и как налаживать контакт с новой — ну…подопечной, что ли — однако на душе всё же становится легче, когда он смотрит на свой первый провал, невозмутимый и огненно-рыжий. Обстоятельства ли подозрительно часто складывались в пользу Фьюри или Фьюри их так умело складывал — этим вопросом он задастся намного позже. *** Наёмная убийца, шпионка, да ещё и русская — хуже не придумаешь. Романофф в незнакомой обстановке не ведёт и ухом, ни с кем сблизиться не пытается, держась подчёркнуто обособленно. Говорит всё так же мало, без эмоций. Она словно окружена двойной стеной — враждебностью «Щ.И.Т.»-а и своей собственной. Нет, он, конечно, не ждал моментальных задушевных разговоров за бокалом пива, не та ситуация, но хоть как-то начать общаться надо бы… Однако кокон Вдовы ему пока не по зубам — слишком прочен. Он ещё увидит, каким образом она заработала свою специфичную славу. Потом, на первом совместном задании, прикрывая (читай — контролируя) новоиспеченного агента, на какой-то светской тусовке, где она обрабатывает известного промышленника. Как преображается её сухой голос — на самом деле низкий, мягкий, с едва уловимым акцентом, как загораются таинственные искры в чуть прищуренных глазах, как она опирается точёным подбородком на ладонь, слегка наклонив голову, и рыжие волосы вспыхивают багровым огнём. Она улыбается этому типу так, как будто он открыл ей суть жизни, и объект уже совсем плывёт, пытаясь приобнять собеседницу за провокационно открытые плечи и явно желая продолжить общение в более интимной обстановке… Бартон, искоса следящий за всем этим, прочищает вдруг пересохшее горло. Сработано чисто, как в аптеке, не подкопаешься. Вдова добывает все необходимые данные и выдерживает свой первый экзамен, даже не растрепав причёски. Он поддаётся искушению кинуть взгляд в зеркало заднего видения, когда она проскальзывает на сиденье. Она его взгляд снова ловит и не отводит свой. — Держи, — в ладонь шлёпается крохотная серая флэшка. Хм. На «ты», стало быть… *** Он не стал бы врать, что с этого момента всё пошло как по маслу. Нисколько. Он долго ждёт камня в спину, и на заданиях приходится следить и за объектом, и за Романофф; она по-прежнему почти не идёт на контакт, работая, однако, безукоризненно. Неизменно обращается к нему — «Бартон», если вообще обращается. Время идёт, а о Чёрной Вдове, своей вынужденной… вроде как уже напарнице он по-прежнему знает только то, что числится в досье. Две стены никуда не делись, но Соколиного Глаза они начинают угнетать. Она мастерски использует свои женские штучки, тут не поспоришь — и улыбается только очередной цели. Что за чёрт? Агент Бартон мрачно наблюдает за тем, как какой-то напыщенный папенькин сынок, отпрыск итальянского депутата, подогретый алкоголем и мягкой улыбкой Романофф, несёт пьяную пафосную околесицу. А та нарочито медленно наклоняется к нему, зазывно шепчет что-то, и у хлыща только что пар не шибает из ушей от возбуждения. Бартон чувствительно впивается клыком в нижнюю губу. Ну не критиковать же методы её работы?! *** Стоит повторить про клинического идиота. От Романофф немало пользы, и Фьюри даже доверяет ей одиночные задания. Нормальные отношения никак не сдвинутся с отметки «ноль». Быть может, потому, что Бартон слишком топорно пытается перетянуть их в плюс? Он никогда не был плейбоем, девушек толпами не собирал, для этого есть Тони Старк, но уж совсем безнадёжным крокодилом себя не считает тоже. Однако с таким же успехом он мог начать раскачивать на сближение Фьюри. У Романофф есть работа, которую она периодически делит с ним, а больше из неё не вытянешь… Ну, по крайней мере, теперь вместе бегают по утрам. И когда она начнет ему сниться, паниковать уже поздно, в общем-то. Плохо то, что Бартон понятия не имеет, как вытащить эту Снежную Королеву на свет… *** Решение, как всегда, вышло ему боком. В бок. Удар сбивает с ног. Боль смачно вгрызается в тело — как будто в дыру в животе кипятка залили, но приходит она не сразу, когда он уже распластывается на пыльном земляном полу. Бартон, по правде говоря, вообще мало что помнит: сдавленные ругательства сквозь зубы, разводы своей крови, обляпавшие ладони, и лицо Романофф. Совсем рядом. Видно жёлтые искры рядом со зрачком и страх, много страха, даже лестно… Она впервые так близко, глаза в глаза — только на этот раз он отводит свои первым, потеряв сознание. Когда Бартон приходит в себя, глаза режет обилие белого цвета. Загреметь в эту часть базы — каждый раз тот ещё отстой… Во рту печёт, и пить очень хочется. Под повязкой надоедливо дёргает и тянет. Он невесело усмехается, вернее, пытается, выдавив из себя максимум полухрип. Давненько не доводилось поймать пулю… — Клинт, — звук голоса звенит в ушах, и поражённый Бартон им не очень-то верит. Нет, она здесь. Бледная, обеспокоенная, сменившая темный костюм на белоснежный, аж похрустывающий больничный халат, так что волосы горят ещё ярче. Ещё красивее, чем обычно — хотя куда уж больше-то… — Наташа, — чёрт бы всё побрал, как же давно ему хотелось просто произнести это имя вместо надоевшего «Романофф». Через пару дней Бартон чувствует себя настолько довольным жизнью, насколько вообще можно быть с дырой в боку. Да что там, он едва ли не благодарен пуле, которая предназначалась не ему. Стены-то дали брешь…
