Дракон
14 мая 2015 г., 18:53
Глаза его, как болото, Бездонны и глубоки. Боялись все отчего-то Его когтистой руки…©
Ванда ждёт. Методично, бездумно покачиваясь в кожаном кресле, вдавливая холодные пальцы в пробитую вену. Ожидание не мучительно, не ненавистно. Пока оно висит тёмной, спасительной неизвестностью, её брат жив. Пока врачи не вышли оттуда, где всё пропитано душной, больнично-страшной белизной, пока не вскрылась гнетущая тишина коридора, Пьетро ещё здесь. Ванда, как слепой котёнок, цепляется за зыбкое равновесие незнания. Ванда до жгучих слёз боится начать надеяться. Слабость пьянит, кружит тяжёлую голову, заставляет морщиться. Видимо, от забора крови. Как жаль, что нельзя просто дать себя выпить, выплеснуть этот жар, что горит на ободранных голых коленях, что сочится из глубоких ссадин на левой руке… Если это необходимо брату, зачем взяли так мало? Пьетро же истёк кровью тогда, на руинах альтроновой армии. Тёмные, багровые пятна, засевшие в теле пули. Ванда дрожит. Пьетро старше. Сильнее. Есть, не «был» — в нем и силы, и удали за двоих. Он никогда не мог усидеть на месте — так за что его заточили там, за тонкой стеклянной стеной? Почему её брат — средоточие жизни и тепла — замер там, закованный в хирургическую сталь? За что он? Ведь умирать не страшно, если самой. Она видела свою смерть, знает её щербатый оскал в миллионе разных обличий. Но не брата. Он не посмеет по праву перворожденного взять и просто уйти, слышишь?! Слышите?! Но ответа ей нет. Пьетро нем и недвижен, только слабо бьется в изломанном теле родная кровь. Гул чужих голосов в голове. Так, наверное, сходят с ума. Если закрыть глаза, можно услышать этот пульс. Удар. Удар. Удар. Тонкий мостик между жизнью и небытием, ниточка, над которой колдуют опытнейшие, по словам доктора Чо, хирурги. А у смерти-то — когтистые лапы, и она бродит рядом, цокает, облизывается… Ванда не опускает веки, буравя застывшим взглядом толстое стекло, пока не станет нестерпимо больно. Голоса. Их так много. Обеспокоенные, озадаченные, откровенно испуганные. Они сдаются, уже сдаются, его теряют, ничего, ничего не могут сделать… Зубы впиваются в палец. Ванду начинает трясти, и мебель рядом зловеще дрожит с ней в такт. Внезапно на плечо резко опускается чужая решительная рука. Сквозь пелену тумана бьет рыжий всполох. Та рыжая. Глаза сине-серые и суровые. Ванде под нос тычется ярко-красная бутыль. — Выпей, — и Романофф выглядит так, будто имеет на это право, будто душераздирающий, густой страх вокруг должен поджать хвост и трусливо расползтись по углам. Ванда молчит, на какое-то время отключившись от собственной боли. Шпионка сворачивает крышку и толкает бутыль в вялую ладонь. Пахнет гранатом. У этой женщины тёмное прошлое и не очень светлое настоящее. И Ванда знает, почему она пришла — видит такую же палату, копошащихся над кушеткой врачей, чьи халаты заляпаны кровью, и точно так же замершую, одинокую, стиснувшую до скрипа костяшек кулаки шпионку с остекленевшим взглядом. Знакомая боль. Знакомая паника. Всё знакомо, кроме одного — тот лучник ей не брат. У них нет кровной связи, у них — другая, своя, давняя и неразрывная… Наверное, Чёрная Вдова тоже читает те старые, страшные воспоминания по широко раскрытым глазам напротив, но не отворачивается, даже не морщится. Ванда рассеянно отхлёбывает. Тумба перестает трястись. *** В момент, когда Романофф подастся вперед, к стеклу, когда приборы заверещат с новой силой, а в голове начнет набирать обороты карусель из голосов и мыслей, Ванде покажется, что рёбра треснули, что сердце вылетело и помчалось куда-то под потолок, легкое, глупое, ошалевшее. Нить стремительно крепнет. Пульс брата бьется резво и сильно, взбрыкнув, сбросив душащую, холодную удавку смерти. Коротки её лапы, затупились когти, Пьетро возвращается, ощупью, медленно, но возвращается в мир! Перепачкавшись в соке, зажав ладонями рот, Ванда беззвучно рыдает — или смеётся, дав наконец волю слезам.
