И не осталось дорог

- Чёрт! Джерард вылезает из капота с брызгами масла на майке, неприятно слипающимися пальцами и волосами, лезущими в глаза – и, будь проклята чёртова жара, он ненавидит Калифорнию сильнее, чем въедающуюся в кожу дорожную пыль и спать в заброшенных мотелях на узких койках, на старых матрасах с пятнами пролитого алкоголя. Майки сидит прямо на раскалённой крышке багажника, накрыв плечи и голову курткой, и вообще выглядит довольным жизнью, будто асфальт не плавится под ногами, а до ближайшего мотеля рукой подать – но нет, до цивилизации по пятьдесят миль в обе стороны, магазины в пистолетах безнадёжно пусты, а машина заглохла прямо посреди дороги и вряд ли собирается заводиться, и можно только опустить руки. - Чёрт, - повторяет Джерард, с чувством захлопывая крышку капота. Похоже, мотор накрылся – Джерард, конечно, не очень разбирается в этом, но отживший своё мотор может отличить, и это значит, что они застряли по крайней мере на пару дней; а даже если бедная машина и может ещё походить, Джерард не Фрэнк, под руками которого оживают даже пальчиковые батарейки с помоек, заброшенных десятилетия назад. Фрэнк может починить что угодно, но сейчас он пьёт пиво под козырьком с мотельной вывеской, и вряд ли ему в голову может прийти, что они застряли посреди пустыни без воды и патронов. Это просто тотальное невезение, – Джерард, конечно, может быть пацифистом, но не тогда, когда провидение буквально насмехается над ним. Это просто смешно: сначала дырка в предплечье от пули дракулоида, закончившийся виски, отсутствие воды в мотелях, раскиданных по обочинам шоссе девяносто пять на протяжении двух сотен миль, вторая неделя быстрой дрочки в покрытых плесенью мотельных ванных, потому что поначалу они никак не могли оказаться одни, а потом Майки, на которого вдруг напал сучизм, вильнул хвостом и ушёл выпасывать напившегося в честь привала в заброшенной забегаловке Фрэнка, несущего бессвязный бред; а теперь ещё и стоянка у чёрта на рогах, прямо посередине двух полос асфальта. - Ну что? – спрашивает Кобра, хрустя новенькой картой, - Не думаю, что мы не сдохнем к вечеру. Джерард плюхается на водительское место, на жаркие до слёз даже сквозь одежду чехлы на сиденьях и включает Bon Jovi, игнорируя его, – это лучшее, на что он сейчас способен, потому что иначе, честно, у него начнётся истерика – он из тех неправильных лидеров, которые никогда не отличались эмоциональной стабильностью. Пистолеты лежат в бардачке, на удивление прохладные – но рукам от них тепло. Джерард на всякий случай проверяет наличие пуль – конечно, их так же нет, как три часа назад, когда он выпустил обойму в голову приблудившегося дракулоида, – сдвигает затвор и давит на курок. Спуск глухо щёлкает, соскакивая, и Джерард кидает плазмет обратно в бардачок. Майки молча кидает кипу глянцевой бумаги назад, накрывает сиденье курткой, садится рядом и убавляет музыку. Они почти соприкасаются с ним плечами, и Джерард видит завитки влажных волос за ушами и растрескавшиеся губы – а Майки будто недоволен, но, может, у Джерарда мутится в глазах от жары; и, так или иначе, у Майки всегда было трудное лицо. Кобра смотрит выжидающе, и Джерард знает, что должен сказать что-нибудь; но он чувствует, как кипит, плюётся ядовитыми брызгами в нём злость, и ему на самом деле лучше молчать. У них даже нет воды – за пятнадцать минут до того, как машина заглохла, Майки выхлебал остатки, в бутылке всего-то оставалось на два глотка, и швырнул её в окно. Джерард знает, что они не сдохнут здесь – Фрэнк, Фрэнк славный малый, конечно, он догадается, что случилось что-то, когда они не вернутся к закату. Фрэнк что-нибудь придумает. Но через пару часов от сухости в горле Джерард едва может дышать – конечно, они не сдохнут здесь, но глоток воды не помешал бы; и вряд ли Рэй сможет что-то сделать с обгоревшими плечами. А Майки выглядит как сушёная муха – теперь ему точно не удастся быть таким бледным, и, может, напитавшись солнцем, он перестает носить постное лицо и станет выглядеть с загаром хоть чуть-чуть дружелюбнее. Джерард вываливается из машины и с силой пинает покрышку: открытые двери не помогают, Фрэнк не торопится находить их, а копаться во внутренностях машины Джерард больше не согласится ни за что. Литой диск жалобно звякает, Кобра хлопает дверцей и звучно швыряет куртку на капот. - Я прижёг себе яйца, - говорит он, опираясь о крышку, - больше никогда никуда с тобой не поеду. Джерард бессвязно огрызается – но, наверное, Кобра прав, потому что это именно за ним следуют неудачи, и в жару чувство вины ощущается особенно остро. Они смотрят друг на друга несколько долгих минут – а потом Майки приподнимает крышку капота, опасливо заглядывая под неё. - Там жарко как в аду, - предупреждает Джерард, вытирая курткой лицо, - раньше заката мы всё равно ничего не сможем сделать, если только к тому времени масло не испарится. Майки пожимает плечами, накрывается курткой – это не помогает, но становится немного легче, и, может, потом не придётся колупать слезающую кожу и ходить, накрывшись мокрым полотенцем. Если быть честным, Джерард с удовольствием бы походил с мокрым полотенцем на плечах, потому что это намного лучше, чем торчать посреди кактусов и горького песка на жаре, пытаясь спрятаться от солнца в пылающей машине. Он кое-как устраивается на капоте, кожа штанов моментально нагревается, облепляет бёдра, – а сверху припекает солнце, кажется, коснись волос – и кожа задымится. Кобра присаживается рядом, ненавязчиво приваливается к его плечу и прикрывает глаза, будто вышел из дома на пляж позагорать в тёплый летний денёк, чёрт возьми. - Не подумай, Пойзон, - деланно равнодушно говорит он, - ты знаешь, я бы всё равно поехал с тобой, даже если бы знал, что так получится. Джерард смотрит перед собой, на песок в выбоинах асфальта, – уже лучше, Кобра растёкся, расчувствовался, оттаял, его упрямый, флегматичный Майки, молча забивающий плазметы пулями по вечерам, и теперь вот фамильярничает, ведёт себя как сучка – и это неожиданно заводит, делает жару острее в разы. - Ты свалил, - внезапно говорит Джерард и словно со стороны слышит, как голос ломается от обиды, - Фрэнк нажрался и ты свалил вместе с ним. Кобра смотрит на него взглядом, потускневшим от пустынь, от которого по позвоночнику продирает электричеством, опускает голову, усмехается слишком весело для их положения – конечно, очень хорошо, что им выпала возможность перетереть о семейных проблемах, но печёт всё ещё нещадно, а машина всё так же стоит посреди дороги и не заводится. - Придурок, - говорит Майки неожиданно зло, - ты такой придурок, не представляю, как ты мог стать лидером. Джерард молча ковыряет носком ботинка мелкие камушки в пробоинах – неожиданно сильно хочется покурить, всегда лучший способ отвлечься, но последнюю сигарету он выкурил месяцев шесть назад. - Корс будет здесь через пару дней, - цедит он, пытаясь уйти от темы, - если не раньше, нам надо сваливать, катастрофически необходимо. Майки недовольно хмыкает, встаёт – Джерарда обдаёт въевшимся в куртку запахом дорог, пыли, бензина, чем-то слабым, похожим на виски – он нечаянно вспоминает, как жизни назад они пили бурбон у него дома, летали в Европу раз в год; а теперь они бегают за Корсом, как умалишённые, колесят по всей Америке, почти догонят и хватаются за пустоту, и хочется обратно в скучную жизнь, где есть бурбон и чистая вода в душе. - Я не буду извиняться, - непримиримо говорит Майки, но больше не злится, пытается поскандалить больше из упрямства – в его голосе звучат мягкие бархатные нотки и усталость, и губы не сжаты в тонкую полосу. Высокомерная сволочь, думает Джерард восхищённо – едва не лопается от своей непримиримости, ублюдок, будто не может быть проще; обожаю его, думает Джерард. Майки хочется поцеловать – может, от жары он податливей, может, тает, как мороженое, а может, наоборот, кусается ещё злее, жаднеет ещё больше – так или иначе, Кобра полон сюрпризов. Джерард приваливает его к горячему до слёз боку машины, упираясь в железо лишь рёбрами ладоней, касается губами линии челюсти, пробуя пылающую кожу на вкус, а Майки бьёт его по плечу, чёртова стерва, и вытягивает шею – бледное горло превращается в прямую линию, Джерард кусает под кадыком, оставляя влажный след, и тычется губами за ухо, где кожа солонит на языке и щекочет песчинками. - Придурок, - беззлобно повторяет Майки, скидывая куртку с плеч, - наверное, мы сдохнем здесь. - Отлично, - невпопад говорит Джерард, запихивая его в жаркий салон на заднее сиденье, - поскорее бы всё закончилось. Он подтягивает Майки к себе за колени, разводит ноги – Майки любит закидывать их на него, любил, когда они спали в больших кроватях и не могли умереть в любой момент, и Джерард мог часами целовать его бёдра, прикипая к ним губами, а сейчас у них есть пустыня и всё время мира, но нет дома, и Джерард только быстро оглаживает их руками. Он опускается коленями на асфальт, неловко умащиваясь между распахнутой дверцей и ногами Майки, звенит пряжкой ремня, вытягивая его из шлевок, – Кобра смотрит скептично, закинув руку на спинку сиденья, но улыбается самым уголком губ, от вида съехавших набок волос продирает по позвоночнику, член больно стискивает в штанах – Джерард целует его, приподнявшись, и Майки вкусно вздыхает, прихватывая зубами растрескавшуюся кожицу на его губах. Его рот наливается, краснеет вызывающе, когда Джерард сползает по нему обратно, и штаны натягиваются на члене – Джерард самодовольно тянет их вниз вместе с бельём, спуская к коленям. Чёрная тёплая кожа будто сама слезает с него, не прилипая к ногам, стекает с резкой линии бедренных косточек, открывает поднимающийся член в сети наливающихся венок, бёдра в длинных выемках мышц и россыпь сходящих синяков на них, и, странно, со спущенными штанами Майки ещё горячей, чем это вообще возможно. - Не зависай, - насмешливо подгоняет Майки, - я не музейный экспонат, меня можно трогать. В отместку Джерард ощутимо кусает его над коленом, где кожа особенно чувствительная, и руками ощущает, как Майки слабо дёргается; не уйдёшь, думает Джерард, торопливо расстёгивая штаны на себе. Он собирает губами все синяки, аккуратно обводя их языком, целомудренно и быстро целует член в бордовую головку, приподнявшись на руках – естественная смазка горчит, ладони выламывает от желания взять всё и сразу, оно такой силы, что Джерард просто не может с ним бороться – он длинно лижет стремительно твердеющий ствол, от жадности соскальзывая ртом на живот, собирает на язык терпкий привкус пота и ненавязчивую щекотку мягких тёмных волос в паху, вжимается губами в лобок, напуская слюны, и словно сквозь вату слышит тихий вскрик Майки. - Другое дело, - поощряет он неожиданно ровным голосом пару секунд спустя. Джерард быстро покрывает член поцелуями и прихватывает головку губами – жалит короткими ударами языка, удёрживая Майки за бёдра, трёт самым кончиком уздечку, нарочно продвигаясь вниз по сантиметру. От неудобной позы сводит спину и начинает затекать шея, он даже подрочить себе не может, потому что, если уберёт руки, точно получит коленом в нос, но Майки подрагивает, упрямо молча, и дышит чуть чаще, и Джерард чувствует его возбуждение острее, чем своё. Член твердеет прямо на языке – Джерард берёт до половины и сбавляет обороты, от жары всё чувствуется по-особенному: спину печёт, будто его сунули в костёр, и во рту сухо и солоно от смазки, но дрожь Майки бьёт прямо в член, больно притиснутый к животу не до конца расстёгнутыми штанами, и сладкие спазмы в животе кажутся совсем невыносимыми – оргазм подкатывает стремительно, неотвратимой, оглушающей волной. Майки, развалившийся на сиденье, гладит ему затылок кончиками пальцев – даже такая простая ласка чувствуется особенно остро; жара безжалостно укорачивает время, не оставляя его совсем. Он заталкивает член себе в глотку, давясь от жадности – головка проскальзывает в горло одним долгим слитным движением, губы растягиваются вокруг основания члена почти до боли и жёсткие волоски на лобке колют нос; но Майки взбрыкивает, сжав волосы у корней в кулаке, и издаёт потрясающий, вкусный звук – и будь Джерард проклят, если это не счастье. Майки самодовольно щурится, когда он поднимает взгляд – в уголках его глаз собираются крошечные морщинки и ресницы наливаются тёмным, и Джерард торопливо отводит глаза: каждый раз это стыдно, как в первый. Член распирает глотку почти до боли, там, где головка касается стенок, мышцы горят и будто плавятся, и Джерард осторожно сдаёт назад, забывая вдыхать – это терпеть совсем невмоготу, яркие, колкие заряды бьют прямо в пах. В конце концов, от движений у него начинает болеть шея – Майки направляет его голову, набрав волос в ладонь, и это сладко, но неудобно, плечи деревенеют, будто не свои, и волосы липнут к вискам, и от слюны губы скользят по стволу – член ходит во рту стремительно, как поршень, втискивается в глотку и идёт обратно, и это уже явно не то, чем Джерард может управлять. Ему хватает всего пары бестолковых движений по члену – Майки смотрит неотрывно, и улыбка, приклеившаяся к его губам, больше похожа на оскал, Джерард задерживает воздух в лёгких, горлом надеваясь на член, и от хищного, долгого звука дыхания Майки его будто обливает кипятком; он только чувствует, как вибрирует стон в груди и как крепко Майки держит его рукой за волосы, даже жара на секунды пропадает, будто и не было – и он кончает, вцепившись в Майки до боли в ладонях. Он едва приходит в себя, когда сперма выстреливает ему в горло раскалёнными струями: Майки шумно вздыхает, напрягается, моментально каменея – и только его бёдра несколько раз судорожно, сладко вздрагивают под ладонями Джерарда, и в этот момент он невозможно, непередаваемо хорош; а через несколько секунд он оплывает на сиденье, откидывает назад голову и разжимает руки, и Джерард, отстранившись, сплёвывает сперму на асфальт. Майки позволяет ему губами собрать остатки и даже короткий поцелуй – его рот вызывающе алеет, хотя сосал член не он, и Джерард припадает к нему с отчаянным стоном, всего на несколько секунд, пока Майки не оттягивает его от себя за волосы. - Ненавижу тебя, - говорит он со скупым смешком, - теперь, чёрт возьми, я усну прямо со спущенными штанами. - А я на асфальте, в луже спермы и с причёской любителя отсасывать, - в тон ему отвечает Джерард, - терпеть тебя не могу. Фрэнк приезжает после захода солнца – слезает с пыльного байка и швыряет им бутылку воды, и, кажется, он даже не зол. - Как жаль, - припечатывает он вместо приветствия, - что вы не слетели в какой-нибудь овраг – но у вас, конечно, ещё куча времени впереди. Он осматривает машину почти с нежностью: мягко хлопает по боку, будто послушную лошадь, открывает-закрывает водительскую дверцу, распластывается на земле, заглядывая под днище, а потом залезает под капот, заставив Джерарда держать фонарь – и через двадцать минут машина едва не рычит, стоит вставить ключ в зажигание. - Безрукие идиоты, - беззлобно кидает Фрэнк, вытирая руки о куртку, - надеюсь, вы не заработали тепловой удар или ещё какую-нибудь хрень вроде этого. - Может, только мозоль на заднице, - задиристо говорит ему Майки, - а теперь проваливай, от твоего вида у меня несварение. Фрэнк уезжает только после того, как убеждается, что с ними всё в порядке – в его вопросах столько ехидства, что сводит зубы, но он на самом деле волнуется, и это, похоже, его раздражает. - Ты поведёшь, - говорит Джерард, когда столб поднявшейся за байком пыли рассеивается, - и это не обсуждается – я лидер, если ты не забыл. Майки застывает на секунду, поймав ключи – он застывает лишь на секунду, а потом Джерард падает на асфальт вместе с ним, придавленный его телом, как бабочка булавкой, и горло щекочет холодом лезвия. - Ты лидер, - говорит Майки, ткнувшись губами за ухом, - ты лидер, но ты не можешь приказывать мне. Так и есть, думает Джерард - но вслух этого никогда не скажет.