The Cards are Down

Есть в этом что-то не то; простыни почти всегда не свежие, нечистая кожа и ложь, ложь витает повсюду, все это свалено в огромную кучу, гору, которая рушится, не выдержав напора. От Патрика остаются только кожа да кости, лишь отголосок того, кем он должен быть, и Пит это ненавидит, он хочет его прежнего. Он проводит зубами по выступу тазовой косточки, думает о том, что всего три месяца назад здесь ощущалась податливая мягкость. Проходясь же по впалому животу ногтями, вспоминает, как грубо трахал его, такого юного, с острыми локтями и коленками и со слишком низкой самооценкой. Патрик раздет до нижнего белья, бледный, костлявый, неподатливый и неприступный, он вжимает Пита в стену. Его руки кажутся слишком крупными на тонких запястьях, слишком грубыми, чем должны быть, когда он рывком расстегивает джинсы. Это все живо напоминает драку на кулаках, вот только кулаков нет; это все горько, больно, откровенно. Они целуются реже, чем ссорятся, их губы сминаются под напором, языки движутся мокро и непристойно. Пит сдавливает кожу, точно у самого сердца Патрика. Оно мое, и обратно тебе его не забрать. Он разворачивает их и пришпиливает Патрика к стене, как бабочку с ободранными крыльями. Голова Патрика стукается о стену, из-за чего зубы громко клацают. Лицо его сплошь покрыто румянцем, который неотвратимо распространяется вниз до самого живота, в то время как пальцы разделываются с молнией джинсов. Пит срывает их с себя и бросает на кровать. Платье Эшли все еще аккуратно лежит на покрывале — красное, шелковое и такое крошечное, и из-за непретенциозности кажется невзрачным. Она об этом никогда не догадается, а Пит и не скажет. Патрик пытается повернуться, но Пит не позволяет это сделать. Он сплевывает на ладонь и тянется вниз, без церемоний проталкиваясь внутрь. Патрик шипит, задирая ногу к бедру. Костлявое колено, на мгновение задевшее талию, — будто острое лезвие, лодыжка впивается в поясницу. Внутри Патрик горячий, узкий и тесный, родной. Пит мучает его пальцами — сначала одним, потом двумя и тремя — так спешно, чтобы успеть до прихода жены с ребенком. В ящике тумбочки точно должны быть презервативы, но Пит хватает Патрика за бедро, приподнимает, вдавливая в стену, и входит. Патрик легкий, словно перышко, но тело его одеревенелое, подобно бревну; Пит толкается в него слишком резко и жестко. И это хорошо, яростно, быстро, сильно. Ты должен был остаться моим. Пит впивается зубами в бледное плечо, оставляя после себя небольшие следы-полумесяцы. Затылок Патрика все бьется, и бьется, и бьется о стену, его ногти вонзаются в спину Пита. Рука Пита скользит между их телами, касается Патрика и дрочит ему в рваном, неустойчивом темпе. Член горячий, твердый и влажный у самой головки, и Пит трахает до жжения кожи на бедрах — это сладкое, как мед, ощущение. — Ты должен был остаться, — произносит Пит, глотая легкие задыхающиеся стоны. Патрик сильнее вонзается ногтями в кожу. — Иди на хуй, — выдыхает он, выгибая спину. Ребра тут же натягивают кожу, запирая в своей клетке холодное озлобленное сердце. Пит кончает. Оно мое. Смыкает зубы на плече, на шее, присосавшись, пока Патрик не отстраняется; их животы мокрые и липкие. Вид у Патрика потрепанный, в самом лучшем смысле этого слова: щеки и горло бледно-розовые, на коже повсюду багрово-красные засосы. Уходя, он прихрамывает. Одежда соответствует состоянию, она больше его не скрывает. Пит ощущает зарождающийся в груди холодок, смотря ему вслед.