Одержимость

Сначала была ненависть. Яркая, ничем не замутненная, ослепляющая, как солнце, и выжигающая ядовитой кислотой все нутро. Непонимание — как? Недоумение, ярость, желание уничтожить. Обида. Его — первого и лучшего, непобедимого — почти убил какой-то пехотинец — слабый и ни на что не годный мальчишка. Это было невозможным по определению. Но ядовитые воды Лайфстрима, сомкнувшиеся над головой, доказали обратное. И это злило, доводило до бешенства, не давало нормально дышать, и он скрипел зубами, задыхаясь от ненависти и десятками чужих глаз наблюдая из Лайфстрима за Страйфом. Даже имя которого — Клауд — было дурацким. И это тоже бесило. Сефирот не просто следил за своим заклятым врагом, он хотел понять, как Клауд смог сделать невозможное — убить его, — а после, заставив перед этим страдать, уничтожив все, что было для него дорого, убить Страйфа. Сефирота сжигала ненависть и все, чего он хотел от Клауда — долгой и мучительной смерти. Когда-то. Не сейчас. Ему было плевать на Планету и на планы Дженовы. У него была иная цель... А Планета? Что Планета? Она была дорога Страйфу, он хотел ее защитить. От него. Что было особенно сладко. Поэтому она тоже стала целью. Дженова мешала, раздражала, она хотела — требовала от него — своего, и Сефирот взял ее под контроль. Ему так нравилось думать. Но он не всегда осознавал себя: временами из наблюдений за Клаудом выпадали дни или даже недели. И это доводило его до бешенства. Сефироту не нравилось делить свои тело и разум с другим существом, не менее опасным, чем он сам. Так что да, Сефирот предпочитал думать, что полностью держит Дженову под своим контролем. Он пропустил момент, когда ненависть начала трансформироваться во что-то иное. Сначала интерес. Он все так же не понимал, как Клауд убил его, это все так же злило и жгло обидой, которую Сефирот не собирался прощать зарвавшемуся пехотинцу. Страйф был слаб, безволен, и в нем не было ничего, в чем бы он мог быть равен Сефироту. И бывший генерал не понимал — как такое слабое существо смогло убить его? Интерес и желание понять... были ошибкой, приведшей его в итоге к тому, что он чувствовал сейчас. За интересом пришло вспышкой понимание — единственное, что держит его сознание, память и остатки личности, не дает раствориться им в Лайфстрме и Дженове — Клауд Страйф. Точнее, ставшие одержимостью Сефирота ненависть-интерес к бывшему пехотинцу. Сефирот долго зло смеялся, когда понял, что в живых его держит сам враг, и после этого стал беречь жизнь Клауда, сохраняя тем самым жизнь и себе. Тогда он еще даже и представить не мог, каким словом закончится цепочка ненависть-интерес-подобие заботы-... Наблюдая за Клаудом через носителей своих клеток, Сефирот впадал во все большую задумчивость. Он даже нашел способ пробраться в разум Клауда. После этого «жизнь» стала куда интересней. Планы мести — гротескные, безумные — разбавились чужими мыслями и болью, порой смутными и неясными, порой настолько четкими, будто Страйф стоял рядом и говорил с ним. Первые месяцы Сефирот упивался страданиями Клауда, наслаждался тем, что пехотинец не помнит себя, висит на руках Зака безвольной куклой, которую их общий друг мыл, прикасаясь к интимным местам, одевал, кормил пережеванной пищей. Зак все время говорил со Страйфом, затыкаясь только на время сна, но только спустя годы Сефирот настолько пришел к себе, чтобы суметь понять — Зак не мог знать о том, что когда на него из-под век Клауда сверкали зеленые радужки — это был он, Сефирот. А значит, все слова любви и печали, произнесенные Заком, были правдой. Зак скучал по нему прежнему, но Сефирот, слыша это через Страйфа, непонимающе хмурил брови — он не делил себя на прежнего и нынешнего, только на полностью живого и ведущего подобие жизни в Лайфстриме. Для него только с появлением Зака в зеленых водах жизни стало откровением то, что раньше он был другим. Боль и отчаяние Клауда стали пищей Сефирота. Он наслаждался ими, изыскивая все новые способы доставить своей марионетке страдания. Особый смак имели моменты власти над телом Клауда. Заставлять его что-либо делать против воли и пить отчаяние, бессмысленное сопротивление, ненависть к себе, боль — было непередаваемо сладко. Этих эмоций оказывалось так много, что Сефирот купался в них, наслаждался ими. Ради этого стоило ждать и выжидать, вести тонкую игру. Это были мгновения его торжества! Чужое сознание все больше захватывало Сефирота. Как и игры с ним. Бывшему генералу нравилось напоминать Клауду о себе. Не позволять ни на миг забыть его, расслабиться, успокоиться, отвлечься от мыслей о нем. Конкурентами ему были Зак, так же как и Сефирот не растворяющийся в Лайфстриме из-за связи с Клаудом, клеток самого Сефирота и экспериментов Ходжо, и две девчонки: Аэрис и Тифа. Первую он, когда та стала занимать в мыслях его марионетки слишком много места — убил. Сделал подарок Заку и равнодушно пожал плечами на поток брани, который обрушил на него за это бывший друг. Его совесть была чиста — он воссоединил влюбленных и был по этому поводу собой очень доволен. Во всяком случае Зак, что бы он не говорил, перестал раздражать его настолько концентрированной печалью. Вторую — Тифу — Сефирот оставил Клауду. Того так забавно раздражала ее забота... А Сефирота забавляло раздражение Клауда и он считал, что тому необходима именно такая — навязчивая — забота. Сефирот быстро понял, что поспешил, занеся Тифу в конкуренты. И даже пару раз случившийся между ней с его марионеткой секс не всколыхнул в Сефироте ревности — к Аэрис у Клауда чувство было глубже. Особенно Сефироту нравилось играть с душой и психикой Клауда, морочить ему голову, пугать расправой над близкими и Планетой, и путать и так неясное сознание своей игрушки. И беречь. Знал бы только Клауд, насколько Сефирот боялся его смерти. Случайной, конечно. Сперва мастерство боя врага злило и раздражало Сефирота. Это были украденные сила и умения, Страйф не имел на них никакого права. Сефирот не мог спокойно наблюдать за боями, в которых было слишком много чужих движений и неоправданной мощи, он приходил в бешенство, метался по Лайфстриму, зло кривил губы и скрипел зубами. Но с какого-то момента Клауд начал делать эти умения своими, привносить в них что-то свое, перестраивать под себя и получающийся результат постепенно стал восхищать Сефирота. Во всяком случае, появившееся чувство было ближе к именно этому понятию. Сефирот раздувал тонкие ноздри, с предвкушающей улыбкой наблюдая за тем, как Клауд легко орудует мечом Анджила, а позже Цуруги — расправляясь с игрушечными, и не только, врагами и монстрами. Он не раз представлял себе их битву на пределах возможностей Клауда, не так уж и сильно теперь уступающего ему. По меркам Сефирота, конечно. Но все-таки уступающего... Вторая смерть от рук того же мальчишки стала разочарованием, новой главой обиды, которую смыть Клауд смог бы только кровью и болью. Мрачный Сефирот носился по потокам Лайфстрима, кипя от злости, не согласный стерпеть это — новое — оскорбление. Да, Клауду помогали друзья, без них он бы не справился. Но сам факт! На друзей марионетки Сефироту было плевать, они были пылью, его интересовал только Клауд. Все больше и больше. И Сефирот строил новый, куда более хитроумный план следующей встречи. Встревоженные Зак и Аэрис издали наблюдали за ним, следуя по пятам и пытаясь предугадать, что он задумал на этот раз. И Сефирот был доволен собой, когда для них стало сюрпризом появление троицы духов. Отвлеченные Геостигмой, бывший друг и его девушка почти перестали следить за самим Сефиротом. К этому времени последнее слово в цепочке заняло свое место, и поэтому Сефирот очень тщательно готовился к свиданию. Он сделал все от него зависящее, чтобы Клауд узнал о назначенной встрече и явился на нее. Все сложности задуманной игры окупились сторицей. Бой раздул привычно греющий Сефирота костер ненависти, и тот жарко вспыхнул, опалив. Этот огонь причудливо переплелся с любовью, приправил ее необыкновенно остро и вкусно. Конечно, Сефирот не надеялся, что Клауд поймет все его намеки — тот, в конце концов, всегда был тугодумом во всем, что касалось чувств, испытываемых людьми по отношению к нему. Это было даже замечательно — Клауд привлекал внимание, а прореживать ряды его друзей и знакомцев Сефироту не хотелось: быть причиной новых страданий и потерь в жизни Клауда с некоторых пор перестало доставлять такое уж острое удовольствие. Он танцевал с Клаудом, играл с ним, даже не особо скрывая этого. Наслаждался и позволял видеть на своем лице наслаждение, азарт, восторг от причиненной боли... Клауд никогда не станет равным ему. Это было понятно обоим. Но то, что мальчишка упорно поднимался и раз за разом хотя бы пытался зацепить его мечом — стоило уважения. И Сефирот щедро отсыпал ему свое уважение — с каждой минутой вкладывая в движения все больше силы и умений. Он видел, как дрожат мышцы Клауда, не выдерживая мощных атак, как он отступает на полшажочка и пытается выровнять сбивающееся дыхание. Сефирот не знал даже, он больше мстит Клауду этим боем или любит его — нежит на острие Масамунэ, танцующего по коже и в теле вздрагивающего от этих ласк парня. Хотелось крови. Как можно больше крови и боли, хотелось просьб о милости, хотелось унижения заклятого врага, хотелось заключить сделку, по которой Клауд полудобровольно отдал бы себя в руки Сефирота, а тот, взамен, обязался бы не трогать такую дорогую для Страйфа Планету, с не особо интересующими бывшего генерала людьми. Хотелось закончить бой другим боем, в котором нет места металлу. Но... не раньше, чем Клауд попросит сохранить жизнь людям и Планете. Кровь Клауда одуряюще сладко пахла и Сефирот улыбался, вдыхая ее аромат. Его не волновало то, что он лишил Клауда дорогих ему людей, напротив, он ликовал и радовался этому, потому что теперь мог занять собой все освободившееся место в жизни своей игрушки. Только зря он ликовал: острая боль от пробивающих насквозь ударов Клауда была несравнима с разочарованием от рушащихся за считанные секунды планов. Клауд его в очередной раз переиграл. Абсолютно невозможным способом. Сефирот уже даже начал привыкать к этому. И он в какой-то мере гордился Клаудом. Его упрямство и способность разрушать самые выверенные планы Сефирота были одними из тех вещей, за которые бывший генерал уже больше любил, чем ненавидел Клауда. После этой встречи Сефирот устраивал свидания еще дважды. Приучая к себе Клауда и сбивая его с толку намеками, которые тот упорно не понимал. И позволяя в конце каждой встречи «изгонять» себя обратно в Лайфстрим.