Но птичка пела так сладко

Три очень милых феечки Сидели на скамеечке И, съев по булке с маслицем, Успели так замаслиться, Что мыли этих феечек Из трех садовых леечек.(с)

В этот раз все было иначе. Гворн проклюнулся, вломился в реальность, привычно подчиняясь заклинанию вызова, зашелестел, распрямил угрожающе ветви, выискивая врага, и замер, недоуменно осматриваясь. Нет, враг обнаруживался легко. Трое странных крылатых существ, небольших, размером с годовалого человека, зависли совсем рядом, трепеща по-стрекозиному и глядя на него огромными ярко-зелеными глазками. Аляпистые, пестрые их костюмчики будто отражали солнечные лучи, и рассмотреть толком их не удавалось. Гворн зашуршал, заскрипел корой, пророс-двинулся в их сторону, надеясь шугнуть их, как глупых воробьев, чтобы не отвлекали, не мешали найти основного противника, а потом сообразил сразу две вещи. Во-первых, никого рядом больше попросту не было. Ни своих, ни чужих, и оставалось только гадать, что за участь постигла вызвавшего его мага. А во-вторых, дотянуться до наглых существ не было никакой возможности. Он был заперт в просторной, но все-таки клетке. Витые, кажется, стальные прутья составляли ее основание, а с виду тонкая, гибкая, но, как выяснилось, прочная металлическая сеть, надежно отрезала его от наглых летунов, бесстрашно рассматривающих порождение тьмы, не боясь ни его грозного рычания, ни его ветвей. Гворн остановился. Толкнул сетку медленно, думая расшатать, растянуть ее и так выбраться наружу, но та не поддавалась. А существа, подобравшиеся к самой клетке, и двинувшиеся по кругу, лишь обидно хихикали, и корчили отвратительно-благодушные рожицы. - Бедненький! – попискивало одно из них, и прижимало крохотную ручку к щеке. – Совсем заболел! - Ничего, - отвечало ему другое, но не менее гнусное, - мы его обязательно вылечим! Существо двинулось вокруг, нагло рассматривая плененного врага и время от времени издавая жалостливые восклицания. - Сердитый какой, - засомневалось было третье, не подлетая ближе и рассматривая его с опасением. Гворн даже было уже успел обрадоваться, что хоть на кого-то произвёл должное впечатление, но, как оказалось, напрасно. Существо продолжило: - не бойся, бедное деревце. Ты обязательно поправишься! А потом и вовсе совершило почти невозможное. Подобралось-подлетело ближе и зачем-то погладило гворна по ветке, которой тот успел уже опрометчиво застрять в ячейке сети. Инстинктивно энт рванулся, сперва вперёд, чтобы схватить, скрутить наглеца, сжать, задавить собственными ветвями и выбросить бездыханную тушку под ноги двум остальным, а потом, когда ничего не вышло, назад, подальше от явно опасных сумасшедших. - Ой! – пискнули откуда-то сзади с явным испугом. – Осторожнее, ты же поранишься! И энт не выдержал. Зарычал злобно и отчаянно, ударил ветками во все стороны сразу, не обращая внимания на то, что обдирает кору о жесткие прутья, зашумел-заскрипел страшно, зарылся корнями в мягкую землю, собираясь дотянуться до врага снизу, вспыхнул-вскипел ядовито-зеленым маревом, выдыхая смертельную для всего живого отраву. Корни его тут же наткнулись на очередную преграду, он обидно запутался всё в той же сетке. Оказывается, она была прикопана, полностью отрезая его от мира. Но это уже не так его волновало. Существа порскнули в разные стороны, спасаясь от яда, и гворн горделиво вскинулся, провожая их насмешливым шелестом, сожалея только, что они всё ещё живы. Юркие и шустрые оказались. Но да ничего. Он был совершенно уверен, что это не последняя их встреча. Пока же их не было, стоило хотя бы попытаться проделать брешь в стенах своего узилища. Вернулись существа, феи, как припомнил, наконец, гворн, через несколько часов. Пришли пешком, облачённые в ярко-жёлтые костюмчики без прорезей для крыльев, поэтому он их даже не сразу узнал. В руках одна из фей несла длинную лестницу, а две других – огромные сосуды с какой-то мутновато-белёсой жидкостью внутри. От их бесшабашной решительности ему стало здорово не по себе, он снова загудел, зашумел угрожающе, но снова был полностью проигнорирован. Может быть, конечно, феи что-то и ответили ему, но костюмчики закрывали и лица, и разобрать их слов он все равно бы не смог. А первая фея уже установила лестницу почти у самой его клетки, но недостаточно близко, чтобы он мог дотянуться. Деловито присоединив к первому сосуду раструб, фея зажала одетой в перчатку ладошкой какой-то хитрый рычажок, выпуская на гворна целое облако мелких, жгучих капель. Тот не выдержал пытки, шарахнулся от агрессорши, прижался к дальнему краю клетки, но сбежать, конечно же, не смог. Едкое облако окутало его всего, проникая под кору, разъедая ствол, казалось, до самой сердцевины. Пекло и жгло, и ему даже подумалось, что примерно так должны себя чувствовать его жертвы. Значит, это месть, решил он с обреченным смирением, готовясь умереть, но пытка все длилась и длилась. Третья фея выплеснула содержимое своего сосуда прямо на землю, к самым его корням, и жжение захватило его полностью. Боль парализовала его, заставила замереть, будто самое обычное дерево, и он только и мог, что злобно шипеть и завывать, чувствуя, как его палачи бесстрашно сматывают прочную сетку, подбираясь к нему ближе. Не целясь, он хлестнул было по одной из них прочной веткой, но движение оказалось слишком уж медленным, и цели своей так и не достигло. А в руках у фей уже зловеще поблескивали огромные, по сравнению с ними самими садовые ножницы. Ужас продолжился. Мучительницы проделывали с ним множество кошмарных вещей. Они срезали, состригли его ветви, оставив лишь малую часть его кроны, жесткими щетками счистили, содрали кору едва ли не до самого основания, позволив ему сохранить лишь тонкую кожицу, опрыскали чем-то еще, уже не таким едким, но все равно мерзким, и гворн совсем ничего не мог с этим поделать. Жгучая штука с устрашающим названием «антибиотик» лишила его силы, а острые ножницы – основного оружия. Он был гол, беспомощен и разъярён до предела. Феи успокоились только тогда, когда гворн решил, что они и вовсе порежут его на мелкие кусочки и сожгут, верша свою жестокую справедливость. Но на дворе темнело, феи устало вздыхали, постягивав свои дурацкие маски, и кошмар прекратился сам собой. Надолго ли, гворн не знал. Но подозревал, что они еще вернутся. А утром взошло солнце. Гворн проснулся от странного, непривычного тепла. Первые рассветные лучи грели сквозь остатки коры и на долю секунды между сном и явью он даже разнежился, потянулся к солнечным лучам, впитывая давно забытый свет. А потом вспомнил. Солнце. Давно потерянное светило, такое ласковое к врагам, к ним, гворнам, было несправедливо жестоким. Он отвык, и не помнил даже, когда было иначе. И только во сне мог тянуться к этому палящему ужасу. Вскинувшись, гворн принялся осматриваться, пытаясь, наконец, выяснить, где же он оказался. Вокруг шелестели листвой деревья. Обычные бессмысленные островки жизни. Они раздражали одним своим нелепым существованием. Слишком много зелени. Слишком много влаги, тянущейся из мягкой земли. Там, где гворн жил с давних времен, не было и капли воды, и он привык без нее обходиться. Кому вообще нужен весь этот свет? И эта вода? Разве что этим тупым истуканам! Стало противно. Пока он был без сознания, кто-то, вернее всего, проклятые феи, выплеснул в его клетку, снова сплошную, без всяких прорех, целое озеро чистейшей воды. Она хлюпала под корнями, и гворн брезгливо поджал корни, выдернул их из земли, сворачиваясь как можно плотнее, и приготовился к позорной смерти от солнечного света. В клетке не было и клочка тени, а обрубков ветвей не хватало, чтобы прикрыть ствол, а значит, ничто не смогло бы его спасти. - Бедняжечка, - послышался вдруг ставший уже знакомым омерзительный щебет, - ну что же ты не пьёшь? Мы добавили тебе подкормку в водичку. Разве не вкусно? Гворна передёрнуло от жалостливого тона, он злобно метнулся к фее, забыв о клетке. И о луже у самых корней. Разумеется, тут же поскользнулся на мокрой земле, не удержался, не успев вернуть корни в надёжную глубину, и всем весом врезался в сетку. Фея ахнула, взмывая в воздух и зажимая ладошками рот от испуга. - Осторожнее, бедный! – пискнула она и замахала руками, привлекая внимание кого-то в отдалении. – Ты ведь расшибёшься! Ну не расстраивайся так! Не нравится эта подкормка, мы принесём тебе другую. Вот бестолковая фея! Её товарки выпорхнули из-за куста и уставились на мрачно рыхлящего корнями грязь гворна своими огромными, цвета молодой травки, глазищами. Но ему было уже не до них. Вода пропитывала, проникала в его корни, щекотала и будоражила приятной прохладой. А он так давно не испытывал ничего приятного! «Хлебну пару капель», - подумал он, сам от себя скрывая постыдную слабость. – «Все равно ведь умирать. Солнце скоро взойдёт». Вода и правда была очень вкусной. Он чувствовал, как набухает, захлебывается ею, и все никак не мог напиться. Влага будто сама стремилась наверх, тянулась до самых кончиков ветвей, заменяя собой ледяную магию смерти. Он знал, что скоро умрёт, вернётся домой, в небытие, перестанет существовать, и не мог остановиться. Давно забытая жизнь текла под тонкой корой, и ему плевать было на глупых фей. - Смотрите, - защебетало вдруг откуда-то сверху, когда гворн уже не мог больше пить, - почки проклюнулись! От невероятной новости он даже пришёл вдруг в себя. Было уже далеко за полдень, и явно близился вечер, но гворн был всё ещё жив. Солнце не тронуло его, не сожгло злыми лучами, и в первый момент он никак не мог сообразить, почему. А потом увидел навес. Оказывается, пока он наслаждался водой, феи прикрыли его клетку чем-то полупрозрачным. Под этой крышей лучи только ласкали, грели его древнее тело, и гворн до крайности удивился. Феи о нём заботились? Зачем? И почему вообще ему есть до этого дело? Мало ли, что за причуды такие у крылатых? Под корой тонких веток зудело. Первые набухающие почки он иссушил, заставил опасть до того, как раскрыться, но ласковое тепло, неяркий свет, и прохладная влага делали своё дело. Листочки прорезались, щекотно, почти больно, пробивались наружу, и не было сил их удержать. «Ничего», - думал он, позволяя себе позорно зазеленеть. – «Я скоро сбегу, и все это закончится. Я вернусь домой, подальше от этого гнусного места». Он так рассуждал, разумно и правильно, и всё глубже зарывался корнями в мягкую землю. Так глубоко, как только позволяла решётка. А следующим утром его разбудила птичка. Крохотная певунья пробралась зачем-то сквозь сетку, расселась прямо на его медленно отрастающих, тонких пока ветвях. Он хотел было уже схватить её, сдавить, сжать, почувствовать, как она перестанет трепыхаться, расставаясь с жизнью, но птичка пела так сладко, что на единое мгновение гворн заслушался. Дал слабину. А в следующий миг птичка была уже за решёткой, и он позволил ей это. А потом подумал, что птичка это не так уж и плохо. Или белочка. Гворн решил, что как только выберется, как только вернётся домой, обязательно выпросит у первого же попавшегося некроманта дохлую белочку. Чтобы фыркала и попискивала в его сухих ветвях. А потом стало вдруг грустно. Никто не будет разменивать силы на белочек для какого-то гворна. А может, он сможет подманить живую? Вот только что с ней потом делать? Погибнет ведь в их темном мире. Но солнечные лучи грели так бережно, что грусть его уходила, а ломкие ветки будто сами собой тянулись, выглядывали робко из-под навеса, впитывали сияющие блики, и вскоре навес оказался не нужен. Феи заметили это, обрадовались, будто им кто карманную радугу пообещал, сбросили свой навес и долго порхали вокруг, напевая нечто задорное, ничуть не хуже куда-то пропавшей птички. А может, и лучше. В который день пропала и решётка, гворн никак не мог сосчитать. Феи просто сняли её, разобрали и унесли, пока он замер, охваченный очередным забытым, ужасающим ощущением. Где-то там под листьями снова жутко чесалось. Зудело и распухало, и пока он соображал, что это за новая напасть с ним приключилась, пропустил тот момент, когда оказался свободен. Он мог убежать. Отыскать вход в родной мир, спрятаться во тьме, укутаться в привычные тени, сбрасывая ненавистную листву но отчего-то не стал. Подумал, подождать сперва еще пару минут. Совсем немного, пока соберется с силами. Но минуты сложились в часы, часы отмеряли сутки, потом еще одни, а потом зуд под корой стал невыносимым. Гворн пустил корни еще глубже, дотягиваясь до сладких подземных вод, вцепился в землю покрепче, да и замер, с удивлением и внезапным восторгом ощущая, как раскрываются навстречу солнышку белоснежные, полупрозрачные лепестки, и слушая, как веселятся, радуются этому все три его феи. Хорошие. Хоть дурные.