Сказка о счастье

Нью-Йорк блестел снизу миллионами разноцветных зрачков, подмигивал, заигрывал, притягивал взгляд. До горизонта, опалённого закатившимся солнцем – огни и дома, шпили и башни, стекло, бетон, рычание моторов, музыка неоновых реклам. Город, который никогда не спит, сейчас лежал расслабленно-томно, щурясь на бледные звезды. Лёгкий запах пыльного вечера и сухое тепло подкрадывающейся ночи в воздухе здесь, почти под самым небом, на двадцать седьмом, вдыхались особенно упоительно. Стукнула дверь, и мальчишка отлепил лоб от окна, оборачиваясь. - А, это ты. Привет. - Здравствуй. Луи молча ждал, прижимаясь к прохладной гладкости лопатками, пока вошедший сбросит обувь и пиджак у порога. Ему безумно нравилось это окно - простор за ним, и щиплющее ощущение страха, когда подходишь вплотную. Прозрачная грань такая тонкая, что кажется, одно малейшее усилие – и ты полетишь туда, в море огней, окутанный облаком сверкающих осколков. Лиам чертыхнулся, запнувшись о трюмо. Потом наконец подошел. Как будто приветствуя, коротко взлохматил волосы парня. Наклонился, чтобы в полумраке разглядеть чужое лицо. - Что-то ты задумчивый сегодня. Что-нибудь случилось? – в его голосе Луи угадывал усталость и лёгкую улыбку, и тоже улыбнулся в ответ: - Не-а, всё в норме. Устал немного, вот и всё. - И я. Может, тогда не стоит?.. - Ты же оплатил, разве нет? - И что с того? - Значит, стоит. Лиам фыркнул, притягивая его за ремень к себе. - Вот я сейчас утащу тебя в душ, потом свяжу халатом и положу спать, и ничего ты… - губы Луи, быстро привставшего на цыпочки, помешали ему договорить. Мальчишка ласкался нежно, иногда из озорства прихватывая чужой рот зубами - несильно, играючи. Прижимался бёдрами к Пейну, попытался наклонить к себе, обняв за шею… мужчина не поддался, расцепляя его пальцы и с трудом отрываясь от поцелуя. - В душ? Луи отрицательно помотал головой. - Я тебя подожду. Когда хозяин номера скрылся за дверью, он снова повернулся к окну. Уткнулся лбом в прозрачную прохладу, несколько мгновений постоял так, собираясь с мыслями. Нет, всё-таки он не скажет. Или скажет, но только после, когда все закончится. А ещё лучше оставить записку, чтобы он нашёл её завтра, когда Луи уже уйдет. Ведь совершенно необязательно портить человеку настроение сейчас. Наверное, всё-таки записку. Да и вообще - стоит ли? Есть ли ему дело до какой-то шлюхи? Мысль была неприятной, но почему-то поверхностной, неглубокой, как будто не его. Луи вздохнул, откачнулся от стекла. Стянул через голову кардиган, не торопясь расстегнул и отбросил в сторону рубашку. Туда же джинсы, и носки, и модные труселя. Лёгкое волнение заставляло ёжиться и сжимать мышцы живота. Мальчишка босиком прошлёпал к гигантской двуспальной кровати и одним движением стянул с неё одеяло вместе с покрывалом. Достал из прикроватной тумбочки тюбик и наконец-то растянулся на прохладных простынях. За стеной шумел душ – такой уютный, домашний звук. Что ни говори, а всё-таки за столько времени Луи привык к этому безлико-шикарному номеру, к высоким потолкам, к захватывающему дух виду из окна. К Лиаму, конечно. Который поначалу показался той еще жопой с ушами, а потом вдруг стал неотъемлемой частью жизни. Их первая встреча была кошмаром. День тогда не задался с утра – звонила мать, просила своего очень-прилежно-учащегося-в-престижном-колледже сына выбраться к ней хоть на денек. Просила настойчиво и долго, и отбрехаться, полыхая ушами и мямля несуразицу, удалось далеко не сразу. Потом сосед по квартире, смоля свои косяки в открытую форточку, спалил штору. Всё бы ничего, да только тушить и проветривать пришлось почему-то Луи. На вопли и дым сбежались соседи, и с ними, с управдомом и со срочно вызванными пожарными общался тоже он. К четырём часам он приехал в контору, твёрдо вознамерившись покончить с этим грёбаным бизнесом раз и навсегда. Начальница Мымра, старая дева с сушёной улыбкой голодной Джоконды, снисходительно выслушала его, а потом заявила, что прямо сейчас рассчитать его не может. Видите ли, начало месяца и всё такое. Пускай Луи потерпит до тридцатых чисел, и тогда валит хоть к Сибирь к медведям. А сейчас для него есть клиент. В отель он едва успел ко времени - с разбитой губой и злой, как стая шакалов. Его впустили в номер, но клиент что-то запаздывал, и ему ничего не оставалось, кроме как шататься по поистине царским люксовым хоромам и пялиться в огромные – во всю стену, надо же! – окна. Потом он нашел бар. И когда Лиам, наконец, показался на пороге спальни, мальчишка уже был в состоянии хорошей такой кондиции. Пейн рассказывал потом, что Луи орал на него, кидался подушками и чем под руку попадется. В чём-то обвинял, чего-то требовал, непристойно ругался. А потом вдруг упал в объятия и пьяно разрыдался, и опешившему мужчине волей-неволей пришлось успокаивать горемычного мальчика по вызову. Вспоминать это сейчас было легко и как-то тепло. А тогда, вернее, на следующее утро, было жутко стыдно. Лиам не коснулся его, хоть и оплатил полную стоимость, и просто отпустил без излишних комментариев. А через неделю позвонил снова. Душ все шумел, в глубине спальни мерно тикали часы. Луи выдавил лужицу смазки на ладонь, макнул в нее пальцы и, нежась в прикосновениях собственной руки, растер вокруг ануса. Подушечками погладил колечко мышц, увлажняя, и поднес к нему тюбик. Осторожно ввёл кончик и надавил. Прохладная субстанция пустила волны мурашек и приятной дрожи по всему телу. Лиам не простит ему, что он делал это без него, но меньше нужно плескаться в ванной. Тюбик полетел прочь, а Томмо перевернулся на живот и, подпихнув под бедра подушку, запустил в себя сразу два пальца. Поелозил, устраиваясь поудобней, и глубоко вздохнул, начиная мягкие движения кистью. Ему не нужна была подготовка, но если Лиам увидит его таким… Мальчишке нравилось его заводить. И поэтому он медленно трахал сам себя, приподнимая зад и широко разводя ноги, потираясь вставшим членом о простыни. Мужчина оказался рядом как-то сразу. Луи не услышал, как замолкла вода, а только почувствовал свежее дуновение и еще один палец, настойчиво толкающийся в него. Лиам навис сверху, щекоча его изнутри согнутым пальцем и покусывая шею. Он молчал, только дышал глубоко и редко, и мальчишка так же молча, не сдерживая призывные стоны, тёрся о него спиной. Вот бы он взял прямо так. Чтобы на коленях, и выгибаться под ним, и просить, жадно подаваясь назад. Пусть он вбивается как поршень, неумолимо и властно, пусть дразнит, едва касаясь входа раскалённой головкой, сжимает запястья, не давая пошевелиться. Чтобы ни о чём не думать и не жалеть… Скользкие руки мазнули по бокам, срываясь, и Лиам схватил его за предплечья, переворачивая на спину. Склонился к самому лицу, заглядывая в глаза, ищущим взглядом скользя по губам. - Всё-таки ты странный сегодня. Точно все в порядке? Луи выдохнул сквозь зубы и потянулся, чтобы поцеловать, но губы угодили в макушку – мужчина ласкал языком его сосок. - Всё норм-мально... - Не отвлекай меня, - усмешка в шею и медленный толчок бедрами, сгоняющий с чужого члена его руку. Не толчок даже, а вжатие – долгое, чувственное, с трением, от которого самые мелкие волоски становились дыбом. - Ты же меня… отвлекаешь?.. - Мне можно, – и Лиам наконец накрыл его губы своими. И снова двинул бедрами, скользя головкой члена по ложбинке между ягодиц, потирая отверстие, но не входя. Луи ахнул и прогнулся, на миг выпадая в горячую черноту, но лишь огромным усилием воли заставляя себя удержаться на грани сознания. Вынырнув, он обвил ногами торс мужчины, обнял за шею, прижался, врос – и заставил войти в себя. С развратным хлюпаньем, с гладким, ничем не сдерживаемым скольжением, таким лёгким и таким возбуждающим… Лиам вздрогнул, когда он сжался вокруг него, простонал коротко «Не надо!», но Луи не слушал его. Он ёрзал, толкался, пульсировал и целовал до сбивающегося дыхания и томной испарины, а мужчина изо всех сил боролся с ним - языком, пальцами на мошонке, на животе, на губах, пытаясь заставить его потерять контроль первым. Как в их самый первый раз… Воспоминание ударило пыльной подушкой по затылку – подло и совершенно некстати. Жидкая темнота весенней ночи, приглушенные краски, мягкие очертания сплетенных тел. Шёпот в ухо, мурашки по коже – сладко и томяще... Лиам тогда заставил его впервые в жизни ощутить вкус настоящего удовольствия. Заметил, что кончает он словно в дежурном режиме, прижал к постели и ласкал, заставляя метаться в исступлении и стонами выпрашивать всё больше и больше… Он ведь сейчас проделывает то же, что и тогда. Какая ирония… Или же всё-таки тоже - что-то чувствует?.. Луи проигрывал борьбу. Внимание растворялось в ласках нетерпеливых и опытных рук, таяла стойкость… Лиам широкими движениями лизал его соски, как кольцом сдавив талию руками, приподнимая тело над белизной нагретых простыней. Его член жёг изнутри, растапливая желание, которое, освободившись, расплавленной платиной растекалось по всем капиллярам… и вместе с ним плавился и Луи. Его руки соскользнули с плеч Лиама, судорожно впились в волосы, притягивая голову к себе. - Давай же, пожалуйста, – влажно в губы, мокрым шепотом и поцелуями, - я не могу больше!.. Довольную усмешку он услышал в судорожном, в три приема, выдохе. И в следующее мгновение словно взлетел. Лиам отстранился, ровно настолько, насколько позволили длинные ноги, вжимающие его в юное тело, и мощным выпадом ворвался в него. И ещё. И ещё, ещё, под музыку стонов и вскриков Луи - каждым толчком взрывая в нем маленький салют. Крутились шутихи, вспыхивали зарницы, вулканы гремели в ушах и жаром обжигали кожу… немыслимо прогнувшись, царапая пальцами простыни, мальчишка почти плакал от прошивающих его разрядов сладкой энергии. А Лиам смотрел на него сверху вниз, роняя на бледный, до предела напряженный живот соленые капли со лба, и насаживал, сжимая тонкую талию, насаживал на себя, с каждым движением как будто сливаясь с ним сильнее… Солнечная вспышка во всем теле, краткая и опустошающая. Дрожь струнами замерших тел, короткий придушенный всхлип. Низкое рычание, зубы, напоследок безжалостно впившиеся в ключицу… пальцы в волосах. Тёплая чернота. *** Нью-Йорк в утренней дымке мерцал алыми отблесками солнца на стёклах небоскрёбов, словно угли в догорающем, подёрнутом пеплом костре. Лиам стоял у окна, комкая в кулаке листок бумаги. Луи ушёл. Два этих слова на разный лад повторялись в его голове, как надоевшая мелодия из рекламы. Только вот боль они приносили совсем не шуточную. Лиам мало задумывался о том, что значит для него этот вздорный мальчишка, знал только, что ему, взрослому мужчине, было здорово вместе с этим лучиком света, который больше всего на свете любит пирожные с апельсиновым кремом и ругается матом, как портовый грузчик. Этому "хорошо" не было конкретного названия, это было просто ощущение, тёплое и ласковое, как волна, приправленное острой и жаркой страстью, вспыхивающее между ними двумя. Да, Лиам платил Луи, но что-то в его глазах, когда тот смотрел на него, потягиваясь утром после долгой ночи, говорило ему: дело совсем не в деньгах. А теперь он ушёл. Написал, что не хочет больше работать так, что пойдёт учиться. Оставил его одного в огромном номере. Лиам размахнулся и со всей силы бросил комок бумаги в открытую форточку. Долго смотрел, как он исчезает внизу, становится едва заметным пятнышком на фоне серой улицы. Он виноват сам. Нужно было сказать ему, что он не просто мальчик для утех, нужно было дать понять, что он значит для него, Лиама, намного больше, но... Впервые за долгие годы Пейн почувствовал, что готов разреветься. Стоп. Агентство. У него же остался телефон, он позвонит, а потом поедет туда, узнает его адрес, найдёт его, и... Лиам схватил мобильник с тумбочки, лихорадочно листая список контактов. В дверь постучались, затем, не дождавшись ответа, позвонили, ещё и ещё, настойчиво, долго. Лиам досадливо свёл брови и крикнул: - Кто там? Не мешайте! - и, найдя нужный номер, уже тише добавил, - незаперто... Алло, это мадам Марго?.. Мадам Марго на том конце линии что-то ворковала, ждала ответа, возмущалась... Лиам смотрел через плечо, на дверь, и его рука с телефоном в ладони медленно опускалась вниз, а брови ползли вверх: - Лу?..