the darkest sky

      Юнги запускает руку себе в волосы, сжимает пальцами и тянет, пытаясь привести себя в чувства — ничего не помогает. Вечер расплывается акварелью и расходится разводами перед глазами. Юнги прижимается спиной к стене и тянется к сигаретам, из-за тремора пачка чудом не выпадает из рук. Зажигалка не поддаётся, Юнги чиркает ей с десяток раз, сдирая кожу с большого пальца, прежде чем полумёртвый огонёк загорается. Его приходится спасать от порывистого ветра, несущего вести о приближающейся грозе запахом электричества. С продымлённого и пропитого, как сам Юнги, неба, срывается занавесом мерзкая морось. Юнги брезгливо морщится, прикладывается к бутылке рома, но горечь кривит лицо сильнее, чем колкая вода. Он размазывает отчаяние по рту рукавом и поднимает глаза к небу. Вопросов к мирозданию столько, что не затопить ни дождём, ни ромом. Пыльный дым застревает в горле и кашель прибивает к самой земле удушающим приступом, рвёт внутренности в клочки. Юнги с силой бьёт себя кулаком по привычке и трёт глаза запястьями. Слёзы только из-за кашля, но отвращение к себе пересекает все границы — чёртов слабак. Юнги ритмично ударяется затылком несколько раз и облизывает скользкое горло бутылки. Понять, что бездушный кирпич мало чем поможет в самоуничтожении — как заново открыть Америку. Не удивляет, но разочаровывает. В этом разочаровании от всеобъемлющей боли в груди остаётся только отголосок.       Сигарета тлеет медленно, впитывает капли дождя, пепел скапливается на конце столбиком и, когда Юнги подносит её к посиневшим влажным губам, обваливается на его колени вместе с угольком, через джинсу добираясь до кожи. Юнги матерится в воздух и трёт обожжённое место ладонью. А что ещё делать? Алладин вот лампу тёр, у него сработало.       Пить алкоголь на голодный желудок — худшая из идей сегодня. Вторая допитая бутылка переводит драматичную партию в эндшпиль, победа за тошнотой. Дождь усиливается, Юнги пробует встать. Голова кружится, желание отдать всё выпитое обратно стучит в висок. Каждый шаг даётся с трудом, побелевшими от холода пальцами Юнги вцепляется в стену, чтобы не рухнуть обратно. Ноги отказываются идти, картинку перед собой даже пытаться собрать не стоит. Юнги коробит, словно металлы на дне океана, приходится двигаться наугад. Мокрые ресницы слипаются и тянут вниз веки, Юнги пробует проморгаться, но от этого только хуже. Омерзение мешается в желудке с ромом и пеной рвётся изо рта. Юнги размазывает по грязной улице, захлёбывающейся водой. Он сгибается пополам, переламывается веткой в ураган. Бутылка выпадает из рук и разрезает стену городского шума звуком раскалывающихся ледников. Юнги выворачивает наизнанку; его тошнит одной водой, но рвотные позывы не прекращаются даже тогда, когда желудок оказывается абсолютно пустым. На периферии сознания проносится пара мыслей о навязчивом желании сдохнуть как раз тогда, когда капли почему-то перестают падать только ему на голову, а рядом слышится знакомый голос.       — О Господи, Юнги.       Юнги упирается ладонями в колени, тяжело дыша, поднимает голову, узнаёт в размытом силуэте Хосока и хмурится.       — Что ты тут делаешь? — осторожно интересуется Хосок, держа над Юнги зонт. Голос с хриплым шелестом, как у обёртки от шоколадки.       — Блюю, — выдавливает из себя Юнги вместе с едким смешком.       Хосок делает глубокий вдох, обводит улицу напряжённым взглядом и не находит слов. Юнги безобразно смеётся.       — Иди куда шёл.       Бледное лицо и покрасневшие глаза кричат о помощи, сердце Хосока откликается на него абсолютно естественно. Он перехватывает пакет с коробкой сока в руках поудобнее, и помогает Юнги встать и наскоро ловит такси. Юнги отбрыкивается от всей его праздничной доброты, кричит на всю улицу «Отпусти». То ли Хосоку, то ли небу.       — Успокойся, — просит Хосок, подталкивая его к машине, — пойдём.       — Отвали!       Толчок под рёбра и гневный взгляд выбивают всё терпение, Хосок хватает Юнги за ворот футболки, запихивает в машину силой и хлопает дверью, садясь с другой стороны. Тот порывается сбежать, и Хосоку приходится одной рукой прижимать его голову к своему животу, а второй держать руки. Жаль, ноги сдержать Юнги нечем — тот бездумно пинается и пачкает чистый салон машины.       — Отцепись, — Юнги дёргается загнанным зверем, мокрая насквозь ткань футболки оставляет влажные пятна на одежде Хосока.       — Адрес говори, — хрипит Хосок и придавливает его к себе ещё сильнее.       — Какой адрес? Пусти меня, я хочу уйти, — Юнги блажит и вырывается. Сердце Хосока рвётся на части. Юнги нужно отвезти быстрее домой, запереть там и дать протрезветь, его нельзя никуда отпускать, и Хосок не знает, чем ещё, кроме силы, заставить его успокоиться. Он хватает его за волосы, тянет от себя и вкрадчиво хрипит сквозь зубы:       — Ты сейчас успокаиваешься, называешь адрес, и мы везём тебя домой. Дома можешь делать всё, что заблагорассудится.       Юнги выплёвывает надрывный смех ему прямо в лицо. Хосок тянет его за волосы сильнее.       — Адрес.       Юнги называет первый адрес, который приходит ему в голову. Когда таксист трогается, он снова смеётся — кажется, такой даже существует. Хосок суёт ему коробку сока.       — Пей.       Юнги выпивает полкоробки залпом и успокаивается. Он отсаживается от Хосока к окну, смотрит, как капли на запотевшем стекле рисуют ручьями узоры. Ноющая боль в груди возвращается. Хосок подпирает голову рукой и вглядывается в противоположное окно, покусывая губы. Юнги оборачивается на него, и тот тепло улыбается. Кто бы мог подумать, что от улыбок может хотеться рыдать.       — Скоро приедем.       — Куда мы приедем? — Юнги подаётся вперёд и всматривается в его глаза, пока в его собственных зрачках догорает боль. — Мы никуда не приедем. Хосок очень догадливый, до него быстро доходит, что адрес, который назвал Юнги, липовый.       — Блядь, — выдаёт он на автомате и хватает его за горло. — Ты поиграть вздумал, что ли?       Юнги облизывает пересохшие губы, расплывается мерзкой улыбке и выдавливает очередные просьбы отпустить. Хосок встряхивает его и сдавленно шепчет на ухо, замечая, с каким осуждением за ними наблюдает водитель через зеркало заднего вида:       — Хватит.       — Ну, ударь меня, — смеётся Юнги. — Добей меня или пусти нахрен.       Рука Хосока разжимается сама по себе после этих слов. Хосок похлопывает Юнги по плечу, извиняется перед водителем и называет адрес своего дома.       От Юнги разит алкоголем, он тяжело дышит ему в шею и не может перестать смеяться. У Хосока от этого смеха внутренности сводит. Хосок гладит Юнги по влажным волосам и прикидывает, когда же всё пошло не так, стараясь отвлечься от тёплого дыхания на своей шее. А Юнги думает, что Хосок потрясающе пахнет и что его хочется поцеловать.       Шум дождя убаюкивает, Юнги медленно отключается в тёплых объятьях. Хосок осторожно трясёт его за плечо, когда машина останавливается у нужного подъезда. Юнги стонет что-то невнятно и отмахивается, Хосок тяжело вздыхает. Водителю приходится оставить хорошие чаевые, чтобы заглушить неловкость. Из машины Юнги опять приходится вытаскивать силком, тот еле стоит на ногах и городит всякую чушь скрипучим голосом. Хосок прижимает ладонь ко рту Юнги и полушёпотом просит: «Тише». Юнги смеётся опять: ты бы сам попробовал быть тише, чёртов Хосок, настоящие неудачники не бывают тихими. Рука Хосока сжимает его рот крепче, а Юнги облизывает чужую ладонь изнутри.       Уже в подъезде, поднимаясь к Хосоку по лестнице, лениво переставляя непослушные ноги, он зачем-то спрашивает:       — Куда мы идём?       — Ко мне домой, — Хосок держит его за предплечье, лишь бы не оступился и не расшибся. Так и рождается конфликт интересов, Юнги как раз очень не против такого исхода.       — Зачем?       В желании сказать слишком много рождается молчание, Хосок ничего не говорит. Юнги понимает это молчание по-своему.       В квартире у Хосока светло и уютно, Юнги плюхается на трюмо и сжимает гудящую голову ладонях. Хосок закрывает замок на три оборота и смотрит, как бледные пальцы путаются в слипшихся земляничных волосах, будто облитых морсом. От Юнги пахнет подвальной сыростью и перегаром, но Хосоку всё равно кажется, что ягодой. Он присаживается перед ним на корточки и развязывает шнурки на его вымокших кедах. Вода внутри неприятно хлюпает и льётся на линолеум. Хосок молится, чтобы Юнги не проткнул его снова этими своими ухмылками-гвоздями. Тот вытягивает ноги вперёд, упираясь лопатками в зеркало за спиной, трёт лицо и ничего не может сделать с горлом, которое перехватывает от секунды к секунде.       — Ты меня вообще зачем подобрал? — голос прорезается сам собой, хрипит и срывается. Хосок поднимает голову и смотрит с сожалением. Бесит.       — Я вообще кто? Я вообще где? — Юнги поджимает губы и глотает осколки стекла своих собственных слов. — Просто отвали от меня.       Хосок говорит:       — Я принесу чаю.       — Ты меня не слышишь, что ли? — взрывается Юнги. — Зачем ты меня сюда притащил?       — Я не знал, что с тобой делать, — честно отзывается Хосок. Юнги расходится в секундном порыве острого смеха и тут же замолкает, поднимаясь на ноги.       — Я домой пошёл. Хосок теряется, сжимая в кулаке свою промокшую куртку, судорожно оглядывает коридор на пример подсказок, как это обычно бывает в компьютерных играх. Терпение по капле уходит так же быстро, как вода из протекающего крана на его кухне. Юнги больной и поломанный, на руках у него мурашками — шрифтом Брайля — «спасите мою душу» высечено. А делать что? Хосок только хватается за него.       — Здесь останешься, — Хосок почти приказывает, заставляет Юнги замереть. Между ударами сердца теряется желание обнять, закрыть ему глаза ладонью и целовать чуть ниже подбородка. Юнги чертыхается и кривится.       — Не останусь. Сердце его перемалывает и кристаллизует, когда Хосок падает на колени, утыкается лбом ему в живот и повторяет:       — Останешься.       Мысль застревает в голове: останется. Хосок сейчас как будто абсолютно нагой. Слишком добрый, слишком откровенный, слишком понимающий — слишком Хосок. Юнги перед ним давит бессилие. Юнги отворачивается, чтобы не смотреть, чтобы не видеть.       — Меня от тебя сейчас опять вывернет, — говорит Юнги и суёт для достоверности два пальца в рот.       Хосоку рвёт крышу.       — Я сейчас чувствую себя так, как будто мне за щеку засунули, — признаётся Юнги, вытаскивая пальцы, блестящие от слюны, изо рта. — За обе.       Хосок прижимается к Юнги сзади, касается губами красивого затылка, спускается поцелуями к шее и обдаёт кожу шёпотом. Этот шёпот любое сердце бы остановил и запустил заново. Юнги перестаёт дышать и прислушивается к ощущениям. Хосок гладит его по щеке, проходится по губам и проникает внутрь рта двумя пальцами, Юнги принимает их до конца, расслабляя горло. Хосок настойчивый, но осторожный, пальцы гладят нёбо, Юнги почти давится, стонет чуть слышно. Глаза опять щиплет, когда чужие пальцы толкаются в горло непозволительно глубоко, и Юнги жмурится, облизывая их, пока Хосок с липкой нежностью разговаривает с его затылком. Наверное, это алкоголь хочет целоваться и кусать ласковые губы Хосока. Юнги заводит руку за голову, цепляется за волосы на хосоковой макушке и тянет через своё плечо. Хосок ведёт влажными пальцами по его щеке вниз, надавливает на шею, приближаясь к губам. Юнги испытывает свою шею на прочность, когда наконец целует его. Связки на шее, кажется, медленно рвутся от натяжения.       Хосок тянется руками к его джинсам, нетерпеливо расстёгивает ремень, спускает их вниз, гладит Юнги по бедрам и не может заставить себя остановиться. Юнги прижимается к нему. Надо же, у кого-то может на такое стоять. Хосок прикусывает кожу у ворота футболки и проникает тёплой ладонью под бельё, прижимая Юнги к стене плотнее. Пара быстрых движений на члене и Юнги уже подмахивает бёдрами. Стоило практически уничтожить себя за год, чтобы хоть раз Хосок обратил на него внимание.       — Я хочу смотреть, — хнычет Юнги, когда Хосок уже готов войти. Тот разворачивает его, приподнимает, позволяя обхватить ногами свои бёдра, вжимает пальцы в ягодицы и вылизывает ключицы.       Юнги стонет несдержанно, обнимает так крепко, как может, и запрокидывает голову, подстраивая сердцебиение под рваный ритм движений Хосока. Смотрит Хосоку в глаза и стекленеет. Откровеннее, чем в эти минуты, Хосок никогда ещё с ним не был. Юнги о таком даже не мечтал.       — Подожди, — Юнги просит, тихо поскуливая Хосоку в ухо, — постой.       Хосок замедляет толчки и переводит дыхание. Юнги опускается перед ним на колени, зачёсывает чёлку со лба назад и берёт член Хосока в свой горячий рот. Хосок чуть не проглатывает язык от восторга и сдаётся Юнги почти сразу же.       Юнги размазывает белёсые капли по своим пальцам, не пытаясь скрыть бесстыжую улыбку, и требует поцелуя.       Он кончает в ладонь Хосока после пары ласковых поглаживаний, пока тот держит его второй рукой за горло и целует так, будто расстреливает.       — Держи, — говорит Хосок и протягивает Юнги горячую кружку чая. Юнги смотрит на неё и старается сдержать смех: на ней нарисован Наруто, улыбающийся по-мультяшному и смотрящий своими тупыми глазами прямо в душу. Когда Юнги пробует отпить, кипяток обжигает ему язык и горло. Юнги целует Хосока, притягивая к себе за шею, закрывает глаза и видит, как под веками распахивается бесконечное тёмно-синее полотно звёздного неба.