(Mis)rule

«Я не умер. Меня вообще не было здесь»

I

У Пьетро ладони теплые, а руки такие надежные и крепкие. Заботливые. С ним она никогда не мерзнет. Жмется ближе, носом в грудь упирается и затихает. А он в ответ сдавленно смеется, называет ее неугомонной. Ванда знает, что ему скоро уходить нужно. Поэтому цепляется пальцами крепче, глаза зачем-то зажмуривает и просит его не бросать ее. — Ты же знаешь, что с экспериментами еще не покончено. Как только все закончится, я никогда тебя не оставлю. Нет. Не так. Он всегда должен быть рядом. Смотреть чуть понуро и внимательно. Говорить быстрее других и порывисто дергаться с места. Ванда поднимает голову и смотрит ему в глаза. Руками все еще держит крепко и отпускать совсем не хочет. Потому что пока он тут, все хорошо. А потом ей снова будут причинять боль. Заставлять кричать и выплескивать весь негатив с помощью кровавых сгустков энергии. Она ведь не так хочет поступать со своими силами, ей совершенно не нравится так. Штрукер называет ее силу разрушительной. Магия Хаоса, способная перевернуть весь этот мир к чертям собачьим. Энергия, которая может уничтожить самые передовые технологии, поставить всю человеческую расу на колени, напомнив ей, что никакие Мстители не способны противостоять настоящей силе. Она не хочет никого уничтожать, рушить ничего не жаждет. Лишь бы ее уже оставили в покое и перестали изматывать покалеченное тело и порванную на части душу. Рядом с братом ей спокойнее. Хотя порой Ванда и замечает на его теле следы пыток. Когда задает вопросы, Пьетро качает головой отрицательно и привлекает ее к себе, сжимает в крепких объятиях. — Не оставляй меня сегодня одну. Мне страшно. И совсем не важно, что им запрещено быть вместе дольше отведенного времени. Сегодня почему-то никто за ним не приходит, двери так и остаются закрытыми. Ванда не придает этому ни малейшего значения, только радуется. Что-то рваными фразами рассказывает брату, периодически замолкая или резко сменяя тему. Но он слушает, кажется, совершенно не замечает несвязности в ее речи. А еще ладонь ее ни на секунду из своей не выпускает. Только взгляд у него совсем холодный. Неживой. Даже когда улыбается. Ванда хочет всю ночь говорить с ним. Она так долго молчала, лишь что-то Штрукеру отвечала обрывисто и коротко, когда сил молчать уже не хватало. Ей хочется поделиться с ним всеми своими мыслями, никто же не знает, как много у них еще есть времени. Ванде кажется постоянно, что вот-вот придут, вколют им какую-то дрянь, а его уведут, несмотря на любые попытки сопротивления. У них так мало времени, а она так много не успевает ему сказать. Пьетро говорит, что она устала, что если еще и сама от сна откажется, то вообще не выдержит. Он говорит, что она должна выдержать все это. Ради него. Она в объятья к нему кидается и пальцами путается в отросших темных кудрях. Не отпускать бы. Никогда. Вообще ни на мгновение. А утром ведь снова начнется то, что все называют экспериментами, а Ванда, стиснув зубы, повторяет: «Пытки». Она засыпает совсем не сразу. Лишь под тихий родной шепот. Он говорит, что всегда рядом. Что будет с ней, что бы ни случилось. Что не оставит, даже если она сама будет умолять. Утром Ванда просыпается от кошмара. Она кричит, глотку надрывает, давится собственными криками. Только никто ее не слышит. Комната, в которой ее содержат, совершенно пуста. Если, конечно, не считать ее саму. Кожа вся мурашками от холода покрыта, а укрыться совершенно нечем. Остается только снова броситься на невыносимо твердый матрац и забыться до тех пор, пока за ней не придут. А там все по новой.

II

Тони Старка она ненавидит так сильно, что это немыслимым кажется. И все эти игры с его разумом — лишь малая доля того, что ей хочется с ним сделать. Ванду начинает трясти, стоит только увидеть его самодовольную рожу. Хочется живот распороть, засунуть руку внутрь по самое запястье и сжать в ладони его внутренности. Выкручивать кишки и тянуть. Из-за него она лишилась родителей. Он научил маленькую девочку бояться. От страха содрогаться, прятаться от мира в объятьях брата и смотреть большими глазами на ядерное оружие. Вина лишь на нем, ни на ком больше. Пьетро ее по голове гладит, за коленку придерживает, смотря снизу вверх. И не дает окончательно раствориться в ненависти. — Я убью его. Я убью его! Только он не про Старка говорит. А Ванда желает лишь одной смерти сегодня. Вчера. Начиная с того самого дня, как она лежала под завалами вместе с братом и смотрела два дня в глаза смерти. Она смотрит на него совершенно диким взглядом. Полным злобы и ненависти. Потому что хочет уже разнести все, что так дорого Старку. Потому что видит его смерть каждый день в своих снах и с упоением наблюдает за его муками. Спасибо барону Штрукеру. Она научилась применять свои силы так, как он и хотел всегда. На разрушения. Ей не дано созидать. В ее силах только крушить, ломать и уничтожать. И если она это умеет, то именно это делать и станет. — Я хочу смерти Старка, — цедит Ванда сквозь сцепленные зубы и смотрит в сторону. — Он получит свое, не сомневайся. Но я хочу быть уверен, что с тобой все хорошо. Пьетро какой-то не такой. Он ведь ненавидит Тони Старка ничуть не меньше, чем она. А сейчас будто и не обращает внимания на то, что они так близки к своей цели. Его намного более заботит шоковая стрела Соколиного Глаза. Он все о сестре печется. Ванде кажется, что он стал каким-то другим. Ведь они теперь свободны, об экспериментах можно забыть. О боли можно забыть. О Штрукере можно забыть. Ее трясет от сильных эмоций. Потоки энергии разрушают несколько зданий, она даже не оборачивается. А Пьетро идет рядом, за ее спиной, почти вплотную. С ним она чувствует себя уверенно. Когда она останавливается, он тоже замирает. Чуть проводит по линии плеч и напоминает ей зачем-то, что ненависть — это не ее чувство. Говорит что-то про то, какой она была раньше нежной и ласковой. Девушкой была, а не машиной, стремящейся снести все на своем пути. Ванда прислушивается, старается умерить в себе жажду крови Старка. Для уверенности она всегда смотрит на Пьетро. Сама понимает зачем. Они же близнецы. Они же части там какого-то целого. Раньше она верила в эту ерунду. А теперь сама вся изломанная, покалеченная. Она не верит теперь ни во что, кроме мести. Это стало каким-то делом жизни. А Пьетро головой осуждающе качает, смотрит на нее, руки на груди скрещивает. Не одобряет. Говорит, что не так должны были изменить ее эксперименты. Говорит, что нужно избавляться от всей той черноты в души и собираться по частям обратно. Взгляд у него пугающий. Такой прямой и не моргающий. Так только мертвецы смотрят. Ванда на мгновение отвлекается, выплескивая очередной поток энергии наружу, а когда поворачивается обратно, то замечает, что его рядом уже нет. И без него снова холодно, ветер кожу щиплет, а куртка кажется почти бесполезной какой-то.

III

Мстители. Глупо это как-то. Ванда не понимает, зачем пытается им помочь. Она ведь не одна из них. Их дороги не должны превращаться в одну общую тропу. Тем более что на Старка она все еще зыркает, как загнанный зверь. Они все ее сторонятся, что ли. Ванда знает, что они считают ее чудачкой. Теперь она даже с братом не говорит. Он пытается ее как-то приободрить, а иногда тоже молчит, понимая, что все равно не сможет растормошить. Наверное, ей хочется просто сделать что-то хорошее. Стоящее что-то. Пьетро не произносит этого вслух, но он рад, что все же смог вытащить добрую зашуганную девочку, скрытую под слоем боли и ненависти, наружу. Она становится спокойнее теперь. Стабильнее. Больше не брызжет отрицательной энергией и не мечется из-за злобы, переполняющей все естество. Иногда, правда, ее начинает колотить. Но Пьетро же рядом. Даже во время битвы он далеко от нее не уходит. Где-то рядом. Всегда где-то в поле зрения. Ванда понять не может, почему постоянно его контролирует. Будто руку держит на пульсе и не может отпустить. А потом отпускает. На какое-то мгновение забывает обо всем и просит его уйти, дать ей возможность справиться самой. Она же сильная. Сможет. В ней так много силы, магии. Хаоса. Конечно, она сможет. Пьетро ей верит, улыбается так тепло и привычно, а взгляд все равно не тот. Он и сам не тот. Ванда знает это, но себе не признается. Ее срывает далеко не сразу. Она глушит свои чувства, концентрируется только на металле, чей натиск приходится отражать. А потом резкий поток эмоций захлестывает разом. И все встает на свои места, все напоминает о себе. Так и должно было быть изначально. Месяцы назад. Надо было тогда позволить всему случиться. Ванда чувствует себя мертвой. Такая открытая дыра в груди. Будто разодрана в мясо грудина, а внутренности даже вывалиться не могут, причиняя еще больше страданий. Боль, что она так долго не допускала до себя, накатывает и все никак не может отступить. Она кричит, разносит в пух и прах машины. Даже остатки города разнести хочет, но вовремя останавливается. Плохо, внутри все душит, крутит и не отпускает. Но так и должно было быть. Рано или поздно она бы все равно сдалась. И дверь, что она так долго держала закрытой, открылась бы и все равно причинила эту боль. Она противилась достаточно. Притворялась. Хватит. Пришло время выпустить все наружу. И смириться. Принять действительность и осознать, что никакой Хаос не заменит реальность.

IV

— Бедная девочка, — произносит Роджерс, покачивая головой, и отставляет в сторону щит. — Сколько ей пришлось вынести. Наташа молчит. Переводит взгляд с одного на другого и не произносит ни слова. Она не из мягкотелых. Не в ее привычках жалеть или гладить по голове. У нее своих проблем хватает. Да и проявлять сочувствие она, наверное, разучилась. Или просто забыла, каково это. — И все-таки я считаю, что она обезумела, — говорит Наташа, выдержав паузу. Старк отвлекается от монитора не сразу, говорит, продолжая что-то набирать на панели, а сам взглядом бегает по присутствующим. — Не девочка. И не безумная. Алая Ведьма владеет магией Хаоса. Как ты думаете, можно ли быть на сто процентов такими, как мы, если у тебя весь Хаос под каблуком? Стив встает с места. Он всегда считал, что Тони все вечно пытается усложнить, а теперь просто понимает, что они смотрят на ситуацию совершенно по-разному. На все ситуации. И эту девушку, что носит много кроваво-красной кожи и ярко красит глаза, они тоже видят по-разному. Она будто пытается защититься от всех и вся. И единственная доступная ей защита — ее собственные силы. Поэтому она ими и пользуется, как умеет. — Вы знали, что у нее был брат? — спрашивает Мария скорее Старка, чем остальных. — Пьетро Максимофф. Мутант. Еще один эксперимент ГИДРА. — И что с братом? — как бы между прочим отвечает вопросом на вопрос Тони. — Погиб, — произносит Стив, опережая Марию, которая уже открыла рот, чтобы ответить. — Не выдержал нагрузок. Она осталась единственной выжившей из всей экспериментальной программы. И что после этого должно быть в голове у нее? На ней ставили натуральные опыты, потом она узнает, что брат мертв… — Она много месяцев держалась, — наконец вставляет Мария, устраивая планшет на собственных коленях и листая документы. — Почему сорвалась теперь?.. Они обсуждают ее. Говорят так, словно она неразумный ребенок. Ванда давно не ребенок физически. Морально — и подавно. Десять лет. Им с Пьетро было всего десять лет, когда у них отняли детство, заменили его страхом и пустотой глубоко внутри. Ванде не нужно быть с ними в одном помещении. Ей и так ясен их разговор. Можно даже в головы к ним не лезть. Она сидит в соседней комнате и смотрит на стену в упор. Тогда она кричала, чтобы он оставил ее. Чтобы больше никогда не являлся. Он обещал не бросать ее, но именно этого она и хотела. Это не был ее брат. Пьетро не было с ней. Пьетро был мертв. Она сама создала себе его отдаленную копию. Сначала неосознанно, а потом просто не смогла вовремя остановиться. Ведь это было столь привлекательно — живой и осязаемый он. Почти настоящий. Ей ведь даже не дали с ним проститься. Просто по факту: мертв. Они месяцами находились раздельно друг от друга, а потом он просто умер. Ванда знает, что рано или поздно должна была принять это. Не думала, что будет так трудно. Теперь она должна справиться. У нее нет иного выхода. В любом случае, воссоздавать его образ с помощью магии она запретила себе раз и навсегда. Иначе никогда не сможет двигаться дальше. Иначе навсегда застрянет в расщелине между реальным миром и миром, где Пьетро все еще жив.