Я всегда был твоим, Алан.

22 июня, 1955 год Мужчина припарковал машину у ворот кладбища. Светлое место, с деревьями и кустами разнообразных цветов скорее напоминало парк. Скамейки и памятники… Это место напоминало некую утопию, а не «место захоронения человеческих останков». Птицы сладко заливались трелями. Солнце светило нещадно, что странно для Лондона. Это был один из тех редких деньков, когда местные ходили в цирки и театры, свободно гуляли в парках и поедали долгожданное мороженое. Но этому мужчине было совершенно не до отдыха и различных увеселений. Водитель вышел из автомобиля и открыл дверь перед пассажиром. На подъездную дорожку вышел джентльмен в военной форме. Внешностью он был красив и горд, возраста около 42-43 лет, но за маской «величия, замкнутости и безразличия» скрывалась сломанная душа. За годы войны мужчина перетерпел многое: служба, потеря родных, товарищей по службе. Он потерял всё, и всё же нашёл в себе силы придти на могилу своей единственной дочери. Это был сильный поступок, ибо сегодня ему следовало попросить у неё прощения за всё. Он этого боялся. Боялся, что Элеонор не простит. Мужчина закусил дрожащую губу, взял в руку букет красивых георгинов, расплатился с водителем и пошёл искать могилу дочери. Он проходил медленно, не торопясь, разглядывая памятники, кресты, и таблички на них. Мужчина боялся увидеть на них знакомые имена или знакомые лица с фотографий. Он знал, что сегодня его ждут двое, но встреча с могилами погибших товарищей не принесла бы ему силы и спокойствия, всё совсем наоборот. Он видел смерть и не раз. Но каждый умерший на его глазах человек навсегда отпечатывался у него в душе, будь то первый встречный или рядовой солдат. Они вызывали страшные муки в душе мужчины, словно кислота, прожигая дыры в памяти и разуме. К счастью для мужчины он дошёл до могилы дочери, не заметив ни одного знакомого имени. Один лишь памятник его дитя заставил мужчину расплакаться и упасть на колени. Знаете ли вы ту боль от потери близкого человека? А знаете ли вы ту боль, когда погибший родственник – ваш ребенок? Легкие словно скручивает жгутом. Хочется кричать, плакать. Но весь ваш организм на столько напряжён, что это просто невозможно. Кадык подёргивается вверх-вниз, глаза щиплет, а руки дрожат. Но, в конце концов, вы сдаетесь. Вам плевать на то, что вам не положено плакать. Вам плевать, что рядом может кто-то оказаться. Вы просто отпускаете свои чувства, и грудной крик выходит наружу. Он разрывает вам барабанные перепонки, рвёт остатки души на мелкие частички. Но благодаря этому крику ваше тело начинает успокаиваться. Вы уже не так напряжены, но и слёзы не сдерживаете: они льются произвольно. Вы кричите, проклинаете тех, кто виноват в смерти близкого человека, рыдаете над могилой собственного ребенка, и чувство бессилия наполняет вас. После столь ужасных мук души мужчина наконец немного успокоился. Он встал с колен, отряхнул от земли и травы брюки, приблизился к могиле и со слезами на глазах прошептал: «Прости меня.» Положив цветы на могилу, он ещё раз взглянул на табличку. «Здесь покоится Элеонор Элизабет Морком, 1933-1952 г.г.» Кристофер вытер слёзы. Он не мог тут больше оставаться. Слишком уж больно. Он отвернулся на каблуках своих ботинок, и поправив местами поседевшие волосы, пошагал дальше по кладбищу, в поисках ещё одной могилы. Кристофер благодарил Бога о том, что Его похоронили здесь. Рядом с его дочерью. Два любимых человека на одном кладбище. Жалкая ирония. Мужчина усмехнулся бы этой мысли, не будь голова его занята лишь одним человеком. «Здесь покоится Алан Тьюринг, 1912-1954 г.г.» Теперь мужчина держал себя в руках. Почти. Лишь руки подрагивали, да слезы скатывались по впалым щекам. -Здравствуй, Алан. – Кристофер вытер слёзы тыльной стороной руки и сел подле могилы математика. – Я наконец-то нашёл тебя. Хоть и поздно. – теперь же Морком достал из внутреннего кармана пиджака фляжку с виски и сделал порядочный глоток. Слегка поморщившись, он закрыл сосуд и убрал его обратно. Собравшись с мыслями, мужчина продолжил. – Я прекрасно понимаю, что тебя уже ничто не сможет вернуть, но я просто обязан высказаться. Я обязан рассказать тебе, почему не вернулся, почему не искал тебя раньше, почему не сказал, что влюблён. Я начну с тех школьных дней, когда мы с тобой просто начали общаться. Ты всегда был необычным, Алан. Я моментально заприметил тебя и понял, что хочу с тобой дружить. Меня всегда тянуло к знаниям и к таким незаурядным личностям, как ты. Когда ребята издевались над тобой, моё сердце просто ломалось на куски. Они просто не понимали, что ты необыкновенный. Я всегда старался быть рядом, помогать и просто быть полезным. Но с каждым днем мы становились ближе. Каждое прикосновение, каждый взгляд – они были особенными. Они что-то задевали в душе. Я по началу не мог понять. Ведь это ненормально – чувствовать влечение к мужчине. Тогда я об этом ничего не слышал, и думал, что это просто какая-то болезнь. Переворотной точкой в моих убеждениях стали коды. Коды и шифры. Та книга, Алан. Она дала мне понять, что моя тяга к тебе не была болезнью. Это были чувства. Такие же чувства, какие мужчина испытывает к женщине и наоборот. Но я боялся. Ты ведь был невероятным социофобом. И я просто не знал, как ты отреагируешь, если бы я признался тебе. Мужчина сидел у могилы, разговаривая, чисто фактически, сам с собой. Но у него не возникало этого ощущения одиночества. Он сидел и разговаривал, словно рядом с ним, на зелёной траве, сидел его предмет воздыхания. Знаете, бывают моменты, когда, будучи одним, вы не чувствуете одиночества? Словно рядом с вами сидит близкий вам человек и молча слушает ваш монолог. Именно это и чувствовал в данный момент Кристофер. Всё было, как раньше, когда они учились в мужской академии. Впервые за 25 лет он не чувствовал себя одиноким. Он чувствовал себя свободным. - Когда я уехал на каникулы, я поставил себе цель: придумать, как тебе объясниться. Я подумал, что письмо будет лучшим вариантом, чтобы всё тебе рассказать. И дома я начал его писать. На одном из наших шифров. Но, как оказалось, письменная форма – не всегда лучший вариант. Моя мать нашла его. А её любопытство позволило ей расшифровать послание. Мои родители – страшные противники гомосексуализма. Мать рассказала обо всем отцу. Тот кричал, бил, угрожал твоим исключением из академии. Мать сжалилась надо мной. Родители решили, что самым наилучшим способом будет перевезти меня из мужского пансионата. Якобы, именно из-за этого места я стал таким. Они сделали все, чтоб никто не догадался о моем переезде. Они просто сказали, что я умер. Да, - произнес мужчина после минутной паузы. – Умер. Врач подписал свидетельство о смерти за определенную плату, а большего и не надо было. Мы уехали в Чешир. Там я и провел все свое время. Доучился, женился, нашёл работу. У меня родилась дочь. Элеонор. Мое солнце. Она умерла в годы войны. И лежит здесь на кладбище. В нескольких рядах от тебя. – Мужчина всхлипнул, поднял мокрые от слез глаза к небу и закусил губу. Он не может сейчас плакать. Просто не сейчас. - Я бы никогда тебя не нашёл, если бы не твоя бывшая супруга. Узнав, что у тебя есть жена, я был в какой-то степени счастлив. Ведь это означало, что ты двигался дальше, что тебя приняли в общество. Но с другой стороны, я боялся того, как ты отреагируешь на мое «воскрешение». Мой приход к ней не был простым решением. Джоан была удивлена, что я пришел к тебе. Знаешь, её лицо было не описать: столько удивления и скорби . Я поначалу был в замешательстве от её выражения лица, но потом она сказала, что уже давно замужем за другим человеком. А ты…. Она сказала, что ты погиб. Когда я назвал ей свое имя, она очень сильно удивилась. Она… Она мне рассказала, Алан. Рассказала о том, что ты тоже был гомосексуалистом. Осознавать то, что мы могли бы быть вместе труднее всего. О, Мария, я разговариваю сам с собой, один на кладбище. Как будто ты жив… - Кристофер усмехнулся, потряс головой. И снова минута молчания… Он сидел несколько секунд, уставившись на ворона на дереве. Воспоминания о днях войны всплыли в его памяти. Он помнил стаи воронов над трупами, помнил температуру крови и то, как слипались от неё волосы. Вспомнил, как больно было, когда пуля прошла сквозь ладонь. Кристофер посмотрел на кисть правой руки, где ближе к большому пальцу красовался небольшой шрам в виде небольшой точки, диаметром в 6 миллиметров. Помнил, как её чуть не пришлось ампутировать из-за заражения. Мужчина начал вспоминать другие свои шрамы. Нога. Три пули слегка задели икроножную мышцу. Шрамы образовывали три ровные полоски стянутой кожи. На животе был длинный заживший порез. Он был получен в рукопашной с немцем. Ещё несколько мелких царапин на руках и ногах дополняли историю Кристофера. Лишь один шрам, на виске, не был получен в ходе войны. Этот след был оставлен кофейным столиком в их старой с родителями доме, когда отец только-только узнал о гомосексуальности сына. И тут Кристофер вспомнил, что он все ещё сидит рядом с могилой Алана. Глаза слипались, а зевота подходила к горлу. Морком не спал уже третьи сутки. Просто не мог. Да и организм как-то стремился заснуть. Постоянные кошмары войны преследовали его. Каждое воспоминание отдавалось дикой болью в висках и спине. Врач сказал, что в этом нет ничего особенного. Он ведь пережил войну. Кристофер посмотрел на наручные часы. Времени было уже 21:13. Мужчина провел здесь около трех часов. - Прости меня, Алан, но мне пора домой. Жалкое оправдание после стольких лет разлуки. – мужчина горько улыбнулся. – Я ещё вернусь. И мы ещё поговорим. – Кристофер глубоко вздохнул, готовясь сказать ещё хоть что-то, но сердце сжалось до боли, и вместо этого он просто похлопал ладонью по памятнику. – Прости меня. Морком достал из пиджака фляжки и сделал небольшой глоток. Виски приятно прошёлся по пищеводу, оставляя после себя огненный след. Убрав алкоголь обратно, мужчина встал. Спина его жутко затекла от сидения в одной позе на жесткой земле. Поправив свои волосы и отряхнув одежду, он прогнулся. Позвоночник затрещал, доставляя своему хозяину толику свободы. Он так же похрустел и шейными позвонками. Наконец взбодрившись, он оглянулся на могилу. «Помним, любим, скорбим.» - гласила эпитафия на памятнике. Банально, зато точно. Кристофер ещё раз усмехнулся своим мыслям и с легкой душой отправился к воротам кладбища. Он не оборачивался, не смотрел на могилы. Он шёл на тот свет, что оставляло солнце, заходившее на горизонт. Он знал, что ещё не раз сюда вернется. К дочери, к другу. Черная калитка тихо заскрипела, когда Кристофер закрыл её за собой. Мужчина около минуты стоял на этом месте. Он достал сигарету, спички и закурил, медленно затягиваясь. Долгожданный никотин наполнил его больные легкие. Посторонние мысли, к счастью, заполнили его разум. Он уже не думал о прошлом, о воспоминаниях. Он думал о таких банальных вещах, как о том, что он будет делать завтра. Куда он пойдет, чем займется, что будет есть на завтрак. Из поджидавшей его машины вышел водитель. - Морком, так мы едем? - Да, одну секунду. – Кристофер сделал последнюю затяжку и выдохнул. Бросив окурок на землю, он поправил пиджак и пошёл по направлению к автомобилю. Это был уже не тот Кристофер, которого помнил Алан. Это был взрослый мужчина, видевший войну своими глазами. Это был мужчина, познавший и огромную радость, и вселенское горе. Это был Мужчина.