Дорогой Сэмми...

Снова снятый мотель. Снова две кровати. Снова дорожка из соли у окна. Но на этот раз в этом дешевом номере лишь один охотник. Дин Винчестер. Который сидит перед столом и, наверное, впервые в жизни пишет письмо своему младшему брату. Зачем он это делает? Ему надо высказаться. А Сэм не будет слушать. Не будет разговаривать. Сэма вообще, может, не будет. Он может не вернуться. Дело в фотографиях, которые Дин случайно нашел в сумке брата, разбирая её для стирки. И вроде бы ничего такого в них нет, кроме вырванной страницы из дневника Сэма, в которой всего несколько строчек, но смысл вполне ясен. Сэм любит своего брата. Любит не так как брата. Любит так, как любить нельзя. Просто любит. Дело не в том, что Дин не любит геев. И даже не в том, что его младший брат гей. И вообще, дело не в геях, а в том, что это Сэм. А Сэм брат, а не гей. Дин обхватывает голову руками, запуская пальцы в отросшие волосы. Сэм теперь может дразнить его девчонкой тоже, просто Дин занят всеми этими попытками поймать Дика и распутать его хитроумную паутину политических интриг и экономических договоров, в которых охотник ни черта не смыслит. А вот Сэм смыслит. Но Сэма нет. Он ушел. Точнее, позорно сбежал, когда вернулся и застал Дина со своим дневником в руках. Может быть, даже старший Винчестер и пошутил бы насчёт дневника у взрослого мужчины, но нет. Не вышло. Как не вышло и ссоры. Было ледяное молчание двух людей. Чужих людей, которые, оказывается, не знали друг друга совсем. Дин не знал об отношении своего брата, а Сэм… Сэм просто не знал, как Дин отнесется к этому открытию. Точнее, слишком хорошо знал. Не зря же его старший брат лишь кривил губы или с отвращением отмахивался от любых предположений чужих людей об их отношениях. Поэтому и ушел. Дин это понимал, а ещё понимал, что Сэм с ним не будет разговаривать. И звонить ему бесполезно. А вот написать письмо стоит попытаться. Поэтому Дин достает чистый листок бумаги (чёрт его знает, откуда он завалялся у них), ручку и садится за стол. Что писать – неизвестно. Прочитает ли это Сэм – непонятно. В голове каша и на бумаге пусто. Но первые слова Дин знает точно – Дорогой Сэмми… ------------------ Дорогой Сэмми… Да, я нашел твои фотографии. Не бойся, я не злюсь. По крайней мере, сейчас. Как же так, Сэм? Ты же мой брат, мой Сэмми. Мне не противно, честно. Просто мне обидно. Ты мог сказать мне это в лицо. Ты же это знаешь. Ты всегда можешь мне всё сказать. Я учил тебя этому с детства. Ведь есть ли кто-то у тебя ближе, чем я? Ведь я – твой брат. Хотя это тяжело, знаешь, быть твоим братом. Быть старшим братом вообще тяжело, как мне кажется. Я постоянно выгораживал тебя перед отцом. Всегда выпрашивал у него что-то для тебя, какие-то мелочи, незначительные просьбы, которые ты шептал мне под одеялом, боясь, чтобы отец не услышал. Как ты признавался мне о том, что тебе хочется ролики, а на утро я шел к отцу и заводил разговор издалека о том, что если бы у Сэмми были ролики, то он бы лучше держал координацию движений, умел бы держать равновесие при орудовании ножом и прочую ересь, которую отец всегда раскусывал в один миг. Разгадывал и высказывал мне всё, что думает об этой глупой трате денег, о том, что незачем отвлекаться и забивать голову всякой ерундой, о том, что это увлечение у тебя пройдет через месяц, и эти дорогущие коньки будут валяться в багажнике его машины, пока он их не выкинет. Я молча смотрел на него, а видел лишь твои дрожащие губы, мокрые глаза, когда ты рассказывал о том, что Дерек сказал тебе, что только у лузеров нет роликов, а у тебя их нет, значит, и ты тоже лузер… Помню, как обнимал тебя, пытаясь пошутить: "Вот твой старший брат тоже не имеет коньков, так что – он лузер?" Помню, как ты поднимал на меня свои зеленые глаза – в детстве они были ещё ярче. Сильно мотал головой и горячо заявлял, что я - самый лучший. В ответ я обнимал тебя снова и говорил, что ролики у тебя будут… …А отец всё разглагольствовал о том, что у нас недостаточно денег. Я говорил, что, значит, не надо заниматься такой неоплачиваемой работой, и тогда отец замирал, смотрел на меня своим стальным взглядом и цедил сквозь зубы, что я неблагодарный сын, который никогда не умел ценить свою мать, умершую за своих сыновей, а я не мог потерпеть совсем немного и найти её убийцу. И мне становилось паршиво, ведь это было не так. Я хотел отомстить, хотел, правда! Но и хотел, чтобы у тебя было детство. Я уходил прочь, от вас, от вас обоих, которые мучили меня, заставляя выбирать, когда выбор просто невозможен. И вот так бродя по улицам глухой ночью, я признавался себе, что выбираю тебя. Моя мать мертва, и месть не вернет её. Месть и смерть желтоглазого ничего не исправят. Её больше не будет рядом, а вот Сэмми… мой маленький Сэмми будет жить, и ты должен прожить счастливую жизнь. Ты был моим. Даже отец это признавал. Я стал тебе отцом, стал матерью, стал тем, на кого ты мог положиться. А ты, мелкий засранец, этого не ценил. Ты забирал у меня надкушенное яблоко, заявляя, что оно вкуснее и, понадкусав со всех сторон, возвращал мне слюнявый огрызок. Не давал мне провести время с девушками, вламывался ко мне, когда я говорил по телефону, и смотрел своими зелеными глазами прямо в душу: "Дин, идём играть". Я хотел, всегда хотел отказать, но игры – это часть детства, того, которого я так стремился тебе дать. И я шел, а очередная Моника или Анжела оставалась на той стороне провода, так никогда и не увиденная мной. Сожалею ли я сейчас о чем-то или о ком-то? Нет. Я могу сказать это с уверенностью потому, что никто и никогда не был важнее тебя, Сэм. Да, я не боюсь сейчас этого признавать. Кстати, помню, как ты спрашивал, как я ничего не боюсь, а я не мог тебе объяснить. Я боялся тысячи вещей: что отец не вернется с охоты, что мы всю жизнь проведем в бегах, боялся, что не смогу тебя защитить от монстров, которых, кстати, я не боялся. Ещё помню, как ты однажды пришел из очередной школы необычно серьезным. Нет, ты всегда был серьёзным, и это правда круто, братишка, но тогда ты был чем-то озадачен. Я спрашивал тебя, что же случилось, но ты молчал целый день. И лишь вечером, когда отца не было дома, решился поговорить. Ты сел на пол, возле дивана на котором я разлегся, чтобы посмотреть в тишине и покое ("Сэм, в тишине и покое, это значит без тебя!") очередной выпуск какого-то дерьмового шоу.       – Дин, а можно тебя спросить? - ты как-то испуганно посмотрел на меня сверху вниз. Так ты смотрел только на меня – боясь получить подзатыльник за слишком откровенный вопрос. При чём, это был вопрос о маме или о нашей «охоте», а не о девчонках и сексе. С этим вопросом, кстати, ты ко мне ещё не походил. А на отца ты смотрел по другому: твёрдо, решительно и с уверенностью добиться правды. Наивный. Её ты получил лишь спустя долгое время, но я отвлёкся…       – Спрашивай, - бросаю в ответ, делая вид, что мне не интересно, ведь ты, как пугливый олень. Спроси я чуть заинтересованее, и ты сбежишь.       – А мы с тобой.. ну… унасбудутдети? – протараторив, спрашиваешь ты, и глаза ещё больше расширяются от испуга. Я, понятное дело, озадачен:       - Дети, это в смысле "семья"?       - Не-а, - мотаешь головой и наклоняешь голову вбок, опустив глаза и утыкаясь взглядом в диван, – у нас с тобой. Наши. В изумлении поднимаю бровь. К такому жизнь меня явно не готовила. Мужская беременность? Ха, и ещё раз – Ха. Хотя, мы же живем в сверхъестественном мире. Промотав в голове кучу вариантов ответа, выдаю самый дебильный:       – Вообще-то, Сэмми, я думал, что ты знаешь, о том, что дети могут родиться только у девочек.       – Я вроде знаю, но… понимаешь… Брэд сказал, что у тех, кто спит вместе, всегда рождаются дети. Вот его родители спят вместе – и у них есть Брэд, а теперь появился и Леон, его младший брат. А я не видел, чтобы папа с кем-то спал, а мы спим вместе и… Вот. Я буду мамой, да? Я молча скриплю зубами от злости и понимаю, ненавижу детей. Особенно маленьких. Особенно маленьких и глупых.       – Сэм, послушай. - Отбрасываю пульт от телевизора, которой уже точно не посмотрю, – это всё глупости. Дети бывают только у взрослого мужчины и его женщины. По-другому не бывает. Дети рождаются от любви мамы к папе. Папа и мама счастливы и хотят, чтобы у них появился ребёнок. Вот тогда он и появляется у мамы в животике. Чёрт, чуть наизнанку не вывернулся, пока это всё говорил. Ну, да ладно, может прокатит. Смотрю на тебя и жду. Ты хмуришься, взвешивая и оценивая кому доверять, а потом снова смотришь на меня, только уже другим взглядом. Ты улыбаешься, и на душе у меня становится теплее… Тем же вечером ты спросил у меня, можно ли снова со мной лечь, а потом больше не спрашивал... А потом ты вырос и начал спать самостоятельно. Ну, это ты так решал, а на деле выходило всё иначе. Ты засыпал самостоятельно, а около двух или трёх ночи я приходил к тебе, смотрел на твои испуганно-сжатые губы, тонкие пальцы, обхватывающие край одеяла, как будто держались на краю пропасти, и не выдерживал. Я знал, что тебе страшно. Глупый Сэмми, я никогда бы не издевался над тобой из-за твоих ночных страхов. Да, в будущем были клоуны и прочие дребедени, которые ты считал опасными. Не могу понять, как такой охотник на нечисть, как ты, мог бояться клоунов? Но я снова отвлекся. Ты боялся спать один. Я же видел, с каким трудом ты засыпал, поэтому я приходил к тебе по ночам, садился и держал за руку. Гладил по волосам. И мне не стыдно признавать этой сейчас. Я твой старший брат, и мне это можно. Я обязан это делать. Я обязан следить за тобой. Накрывать тебя по ночам. Провожать до туалета, когда тебе страшно. И я это делал. Потому что ты мой брат. Мой младший брат. А потом ты подрос, отец узнал про желтоглазого какую–то новую информацию, и мы снова помчались по стране. Из-за этого раскошеливаться на трехместные номера отец не стал, и мы снова стали спать вместе. Тебе было около 14? 16? Сколько? Короче самый возраст для утренних стояков, порно-снов, ломающегося голоса и прочего не самого приятного набора подростковых гормонов. Может быть, именно тогда ты… Нет. Не могу это написать. Точнее не могу себе в этом признаться. Понимаешь, в чём дело, Сэм. Мне кажется, что в твоём нездоровом увлечении мной виноват я. Словно я не доглядел. Не уберёг от этого. А то, что это твой выбор, я понять пока не могу, прости, братишка. Я не заметил, когда ты вырос. Вырос по-настоящему. Стал мужчиной. Красивым мужчиной. Сильное тело, крепкие мышцы. Я не девчонка, чтобы говорить о всяких рельефных мышцах, важнее их крепость и качество. И когда ты успел накачаться? Помню, каким забрал тебя из Стэнфорда (прости за это) – ты был ещё мелким подростком (и за это прости, но это так) – высокий, нескладный, худой. Неудивительно, что нас принимали за геев. Я – крутой крепыш и ты, ходячее недоразумение – то ли парень-подстилка, то ли недоросток. И вот сейчас. Ты другой. Взрослый. И мне страшно, Сэм. Страшно, что ты вырос, и я больше не смогу тебя защищать. Страшно, что больше не понадоблюсь тебе, страшно, что тебя уже не надо держать за руку, страшно, что ты не делишься. Страшно, что ты всё можешь решить сам. Страшно, что ты уйдешь в свою семью. Страшно остаться без тебя. Я не хочу, чтобы ты уходил. Вернись, Сэм. Пожалуйста. Ты нужен мне. Всегда был нужен. Никогда не думал, что напишу письмо… да ещё и такое длинное. Но оказалось, что это не так трудно. Гораздо проще. В общем, Сэм. Возвращайся. Твой старший брат, Дин. p.s. Если это и есть та любовь, которую ты испытываешь ко мне, то знай – я тоже люблю тебя. -------- Дин заканчивает писать, устало протирает глаза. За окном вечер. В комнате пусто, как и в голове. Все мысли на бумаге. Все чувства и воспоминания - там же. В голове приятная пустота, словно прохладный сквозняк смёл к чёрту все мысли и, наконец-то, старший Винчестер может отдохнуть. Он знает, что Сэм придет. Собрать вещи или просто извиниться. Поэтому он кладет дневник брата на стол, рядом с ним своё письмо и садится на диван, включив какую-то муть по телевизору. Он знает своего брата. И он умеет ждать.