watch

- На что это похоже? - На что похоже что? - Просто… Ты знаешь. - Быть склонным к самоубийству? - Господи, Бекхен, не говори об этом так. - Почему нет? Ты ведь об этом, не так ли? Это то, что ты хочешь знать? Каково это - быть таким, хотеть умереть? Он засмеялся, и его смех был неожиданным и резким, пока остальной мир спал, укрытый мягким снежным одеялом.Он смеялся так, будто это причиняло ему боль, и, возможно, это действительно было больно, ибо когда он охватил перила и наклонился через край, его улыбка больше походила на рану, чем на выражение радости. - Не… - Не прыгай? – его взгляд был сосредоточен на лице Чонина, глаза сузились, замечая все: начиная его широкими глазами и заканчивая тем, как дрожали его губы. Теперь он не улыбался. – Не волнуйся, - сказал он, и его глаза блеснули. – Я не сделаю это сейчас. Когда это произойдет, я не дам тебе смотреть. - «Когда»? – руки Чонина дрожали тоже, и он хотел коснуться Бекхена, но боялся. – Ты имеешь ввиду «если». - Ммм… - Бекхен, - он не повернул голову и не поднял взгляд. Не посмотрел на него. – Ты имеешь ввиду «если». Рука Чонина на его плече, сжимающая до боли, наконец-то заставила его немного повернуть голову. - Здорово, что ты так в этом уверен. Чонин боялся покинуть его, потому что не знал, что Бекхен сделает, если останется один. Он не знал, что должен был говорить, поэтому обычно не говорил ничего. Он просто шел следом. Достаточно близко для прикосновения, если Бекхен захочет этого, но он обычно не хотел. Он привык, привык к тому, что его пальцы переплетены с чьими-то еще, а его голова лежит на чьем-то плече. Но сейчас они отдалились – неважно, кто был первым, - и Чонин привык прятать пальцы в карманы. Было странным то, насколько милым он был в глазах других людей. Каким нормальным он казался. Его смех звучал так по-настоящему, так легко, радостно и знакомо, что Чонин ненадолго в это поверил. Ему так сильно хотелось в это верить, верить, что с Бекхеном все в порядке. Что ему становиться лучше. Что нескольких месяцев достаточно для сердца, чтобы исцелиться, а для него – чтобы начать забывать. Становилось легче, когда рядом были другие люди. Не легче для Бекхена, конечно, но проще для Чонина. Потому что спустя некоторое время он начинал забывать, каким сломанным был Бекхен на самом деле. Эта улыбка ослепляла его, ослепляла всех вокруг, и прятала то, что Бекхен не хотел показывать. Чонин был единственным, кто знал. У Чанеля, возможно, тоже была парочка идей, но сказать наверняка было трудно, ведь они больше никогда его не увидят. Их друзья были хороши в этом, хороши в планировании вещей так, чтобы пути двух людей никак не пересеклись. Они все говорили, что знают, каково это. Они знают, каким трудным может быть разрыв. Они были здесь ради него. Но Бекхен не любил говорить об этом с ними. Не хотел, поэтому просто смеялся и улыбался, говоря, что они слишком много беспокоятся, и он в порядке. Чонин был единственным, кто знал, как больно ему притворяться, кто видел, на сколько кусочков он рассыпается, когда дверь закрывается и они остаются одни. Хотя, так было легче. Для Чонина. Поэтому он уговорил Бекхена принять так много приглашений, как только смог, потому что это было единственным, что он знал, что делать. Возможно, если Бекхен будет долго притворяться, что он в порядке, ему действительно станет лучше. - Он чертов ублюдок. Бекхен не взглянул на него. Он продолжил потягивать свою соду, притопывая в такт играющей поп-песне, но руки Чонина дрожали. - Чанель реально чертов ублюдок, и если он не чувствует себя дерьмом все это время, клянусь Богу… - Не ублюдок. Голос Бекхена был резок, хотя его лицо – нет, и он помешивал соломинкой напиток, но не поднял взгляд. Чонин швырнул свою чашку на стол, разъяренно и раздраженно, но Бекхен даже не дрогнул. - Как ты можешь говорить так? Как ты можешь говорить так после всего дерьма, что он сделал с тобой? Он сделал тебя таким, а ты не можешь даже… - Он не делал, - взгляд Бекхена был сфокусирован на краю стакана, и он проводил по нему пальцем, пока говорил. Мягко, но четко, так, что Чонин слышал каждое слово. – Он ничего не сделал со мной. Просто это произошло. Так иногда случается. – он улыбнулся, но радости не было, и, когда их взгляды встретились, Чонин почувствовал холод. – Это я виноват. Он сказал кое-что, и я подумал, что я… Я поверил ему. Но такие вещи, как вечность, не настоящие, - он наклонил голову. – Ты ведь знаешь это, Чонин, так ведь? Вечности не существует. - Но Чанель… - Не произноси это имя, - Бекхен допил соду и бросил пустой стакан в мусорку. – Не хочу его слышать. Это действительно было случайностью. Что после случившегося именно Чонин был первым, кто это обнаружил. Возможно, это должен был быть Сехун или Тао – но Чонин зашел за чем-то глупым, может, взять какую-то киношку или что-то вроде того, и нашел Бекхена на полу, мгновенно поняв, что что-то не так. Было ужасно темно - только один свет в гостиной был включен - и Бекхен выглядел таким крошечным, подтянув колени к себе, а его лицо и руки были белыми, такими белыми, что Чонин подумал, что увидел призрака. И только тогда Бекхен заметил его. Он медленно моргнул и покачал головой, и его губы дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но остановился на полпути и вернулся, и вместо «привет» он сказал: «Чанель ушел». И мир обрушился. - Когда мне станет лучше? Бекхен внезапно остановился посреди тротуара, и Чонин столкнулся с ним. На секунду он заволновался, что сделал ему больно, но пустая боль в глазах Бекхена была другого рода, такой, которая делала его маленьким и напуганным, и на этот раз его руки сжались в отчаянии перед пальто Чонина. - Когда я избавлюсь от этого? Когда мне станет лучше? Прошло уже так много времени, а я все еще, я не могу… Вот так это произошло. Чонин впервые увидел, как Бекхен плачет. Слезы текли так быстро, что Бекхен задыхался, и Чонин держал его крепко, так, будто мог удержать все его нервные кусочки вместе, и первый снег падал на их головы. Чонин понимал Бекхена без слов. Он знал, о чем нельзя говорить, и поэтому не спрашивал. По правде говоря, это было не его дело. Чонин не знал, как спросить, что случилось. Он даже не знал, как начать говорить об этих вещах, поинтересоваться, как два человека, что были вместе с тех самых пор, что их взгляды встретились в одной комнате, смогли расстаться за одну ночь, и расстаться окончательно. Или именно это стало проблемой – может это было тихим крушением, замедленной гибелью за закрытыми дверями и ослепительными улыбками, и, возможно, вещи не были настолько идеально-близки, какими казались издалека. Чонин… действительно не знал. Но Чонин, по крайней мере, знал, как быть с ним. Столько, даже если это совсем не много… столько, сколько он мог сделать. Так что он придумывал отговорки, чтобы разогреть еду или потревожить Бекхена просьбою помочь с его курсовой, и он даже поставил будильник на час раньше, чтобы убедиться, что у него есть время проводить Бекхена до класса и запихнуть в него кофе и пару тостов на случай, если это поможет. Чонин знал, что это только вопрос времени, и однажды у Бекхена не будет выбора, кроме как впустить его. И он был прав. Чонин не знал, что это начнется со слов: «Я не хочу больше здесь быть.» - Все еще хочешь знать? Чонин оторвался от своего телефона, где отвечал Сехуну на сообщение (тебя не было дома несколько дней, все в порядке?/с бекхеном, не волнуйся). - Хмм… - Ты все еще хочешь знать, каково это – быть таким? – губы Бекхена изогнулись в улыбке, и он поманил Чонина ближе наклоном головы. Во рту Чонина пересохло, но он сглотнул и заставил себя кивнуть. Бесполезное любопытство держало его там, почти один на один с Бекхеном на платформе метро, заставляло стоять рядом, но не касаться, и Бекхен смотрел прямо вперед, а Чонин уставился на его затылок, как будто это могло ему помочь увидеть происходящее внутри головы. - Это так опустошающее. Все это. Все. Я чувствую себя одиноко, как будто уже ушел – так какой смысл в пребывании? Чонину стало страшно, поэтому он сделал шаг вперед, схватил Бекхена за руку и сжал до боли, но Бекхен не жаловался. Руки Чонина дрожали, а рука Бекхена была холодной и сухой. - Но прямо сейчас ты здесь. Прямо сейчас ты со мной. Ты чувствуешь это? – он сильнее сжал руку Бекхена, но Бекхен не обратил на это внимания. Его взгляд был сфокусирован прямо перед собой, и он тихо вздохнул. - Я так устал, Чонин. Существование утомительно, - он закрыл глаза, и Чонину на мгновение показалось, что он вот-вот заплачет, но он просто сделал медленный, дрожащий вдох и открыл их снова с легкой улыбкой. – Ты знаешь, это просто один шаг. Только один, с края платформы, когда поезд поднимается. Это все будет так быстро, уверен, даже боли не почувствую. - Бекхен, пожалуйста. Бекхен со вздохом окинул голову назад и положил ее – совсем чуть-чуть – на плечо Чонина, и казалось, что она не весит практически ничего. - Не буду. Не сейчас. Я же сказал, что ты не увидишь. Поезд вот-вот должен был подойти, и Бекхен одернул руку из хватки Чонина и отошел, и Чонин запаниковал – но поезд подошел, и, когда двери открылись, Бекхен улыбнулся ему через плечо. - Ты идешь? Было множество пустых дней. У Чонина закончились отговорки, но Бекхен перестал задавать вопросы и прекратил врать о том, что все хорошо. Чонин мог разложить свою домашку на полу, а Бекхен сворачивался в углу дивана, и Чонин старался отвлечься и не смотреть на него. Иногда он боялся взглянуть в сторону, потому что не знал, будет ли Бекхен там, когда он повернется. Однажды Бекхен сел первым и похлопал по месту рядом с собой, пока Чонин не сел, и сжал свои пальцы вокруг его запястий. - Позволишь мне воспользоваться собой? – он наклонил голову, сделал это почти игриво и невинно, сделал почти как тот Бекхен, которого Чонин помнил – но пальцы сжались сильнее, и, чтобы не пострадать, Чонин заставил себя сделать вздох. Он открыл рот, но боялся, что даст неправильный ответ. В последние дни он много чего боялся. - Ты позволил, - сказал Бекхен, и на его лице появилось что-то вроде улыбки. – Это нехорошо. - Почему? – Чонин был немного напуган тем, как отчаянно звучал его голос. Отчаянно и требовательно. Но Бекхен посмотрел в окно и долго ничего не говорил, а его губы сжались в линию. Затем: - Ты не можешь продолжать это, Чонин. Ты не можешь делать все это для меня, - улыбка, полностью лишенная счастья. – Я не заслужил. - Но ты заслуживаешь, ты... - Кроме того, я здесь ненадолго. Ты заслуживаешь мир. Сехун уселся на стул рядом с ним на самом последнем ряду аудитории, и Чонин посмотрел на него в тот момент, когда он положил свою руку на его плечо. - Что? - Все в порядке? – спросил Сехун обеспокоено. – Тебя не было дома несколько дней. - Гостил у Бекхена, - сказал Чонин, пожимая плечами и стряхивая руку Сехуна, и открыл учебник. Он делал отметки в предложениях с самой ночи, прежде чем выделить середину, потому что Бекхен вышел из комнаты, и Чонин был напуган, но нет – Бекхен просто вышел выпить воды, а затем пошел в постель. Он не спал – Чонин мог сказать это по синякам под глазами, но он все еще был там утром. По крайней мере, он все еще был там утром. - Как он? - Нормально. - Точно? У Чонина пересохло во рту, потому что взгляд Сехуна буквально пронизывал, и он просто не мог ничего сказать. Его сердце подскочило к горлу и душило его, но он кивнул и выпалил: - Да. - Ммм… - Сехун поджал губы, а его лицо было совершенно пустым, но Чонин знал его достаточно долго, чтобы понять, что он не поверил в это ни на секунду. И Чонин опять спрашивает, что было бы, если бы Сехун был тем, кто знает, если бы все произошло по-другому, было бы ли так лучше для всех. Потому что Сехун был таким проницательным, каким Чонин никогда не сможет стать, и, возможно, благодаря Сехуну Бекхену стало бы лучше. Все, что Чонин может делать – это смотреть, как он медленно разрушается, и молиться, что в конце от него что-нибудь да останется. - Как думаешь, насколько высоко ты должен быть? – спросил Бекхен внезапно, прижав ладонь к окну в гостиной. Чонин в мгновение ока был на ногах и оторвал его, хотя его руки дрожали, и он едва мог дышать. Бекхен же просто наклонил голову и улыбнулся чарующей улыбкой, но Чонину стало страшно. – Двух этажей наверняка недостаточно, верно? Так сколько? Три? Четыре? - Не говори об этом, - сказал Чонин, и этого должно было хватить, но вышел только шепот. Умоляющий и слабый. – Бекхен. Пожалуйста. - Я просто думаю вслух, - пожал плечами Бекхен. – Если ты не хочешь слушать это, то можешь уйти. Я никогда не просил тебя оставаться со мной, - он вытянул свою руку на свободу, но Чонин просто схватил обе его ладони, потому что боялся, что Бекхен просто исчезнет, если он сейчас его отпустит. – Иди домой, Чонин. Это плохо для тебя. - Нет. Я остаюсь. - Почему? – внезапно в Бекхене появилось злость, сочащаяся через его глаза и заставившая его вонзить ногти в ладони Чонина, но он только продолжал держать крепче, потому что знал, что это единственное, что он должен сделать сейчас. – Почему ты делаешь это, Чонин? Ты не оставляешь меня одного ни на секундочку, и мне кажется, что я схожу с ума! Я не ребенок, ясно? Я не ребенок. Мне не нужна нянька. - Ты сделаешь это? Глаза Бекхена расширились, и только теперь Чонин осознал, что прижимает его к стене, и на мгновение Бекхен показался ему таким же напуганным, каким чувствовал себя Чонин – чувствовал себя неделями и месяцами, чувствовал себя прямо сейчас. Сердце Чонина стучало так быстро, что он едва мог думать, но он наклонился немного ближе и заставил себя продолжить. - Ты обещал… что не сделаешь это передо мной. Но если я уйду, то что тебя остановит? Ты бы сделал это, если бы меня не было здесь? – он был близко, так близко, и пытался прочесть лицо Бекхена, как будто оно могло что-то сказать, только один раз – но это было слишком и Бекхен оттолкнул его. Он не смотрел на него, и Чонин задумался, не совершил ли он ошибку, не сломал ли его сильнее. Тишина была гнетущей и тяжелой, но Чонин боялся сказать что-либо, когда Бекхен выглядел таким маленьким и хрупким, глядя на свои носки. Но потом он наклонил голову, и его губы исказились в одной из тех улыбок, которые не достигают глаз. - Твоя квартира на восьмом этаже, так ведь? У Чонина похолодела кровь. На следующий день Сехун кинул записку на учебник Чонина. Кусочек тетрадного листа, сложенный пополам, с написанным знакомым почерком именем, заставил его сердцебиение выйти из-под контроля. - Бекхен попросил передать это, - говорил Сехун, но Чонин едва мог расслышать его из-за шума в собственных ушах. – Я не знаю, почему он просто не подождал тебя. Дрожащими руками он развернул записку, и там, прямо в центре, где сгиб сократил слова вполовину – Бекхен. Прости, что подвел тебя. Чонин вскочил на ноги так резко, что сбил свой стул и чуть не уронил стул Сехуна, но ему было все равно, потому что он уже бежал – из лекционного зала, из здания, из-под контроля прямо в зимний холодный воздух, который кусал его кожу, ведь он забыл куртку, но Чонин этого все равно уже не чувствовал. Он оказался в диком, отчаянном кругу, потому что он знал, что он должен был идти, но не знал куда, а потом вспомнил… - Твоя квартира на восьмом этаже, так ведь? Отчаяние желчью подступило к горлу Чонина, но он отогнал его обратно. Его квартира. Вот где будет Бекхен. Это не было далеко, но казалось, что каждый квартал растянулся на несколько миль, и, возможно, на автобусе было бы быстрее, но он знал, что если остановится хоть на секунду, мысли поймают его, и он боялся последствий. Его ноги и легкие горели, его грудь была ужасно тяжелой, и он едва мог дышать, но он должен был продолжать и наконец, наконец, повернуть за угол. Скорая помощь уже была здесь, и когда он пробивался сквозь собирающуюся толпу, он знал, что уже поздно. Он опоздал. Он опоздал, и тело лежало на каталке, и эта крошечная, бледная вещь просто не могла быть им, так? Не могла. Не могла. Он отвернулся только на мгновение. После недель… месяцев пребывания с ним каждую свободную минуту… он отвернулся только на мгновение. И в это мгновение Бекхен сделал шаг и ускользнул. Чонин не помнил обморок, не помнил крики на улице и как отпихивал любого, кто вставал между ним и скорой помощью, не помнил, как получил царапины и ушибы на лице и руках, но в больнице они рассказали ему все, что смогли. Он смутно помнил, как Сехун сидел у его постели и сжимал его руку так крепко, что должно было быть больно, но боли не было, и, возможно, все дело было в лекарстве в его жилах, но он улыбнулся той улыбкой, что не достает глаз. Позже они будут идти по мосту, и снег будет мягко падать на их головы. - На что это похоже? - На что похоже что? - Просто… Ты знаешь. - Быть склонным к самоубийству? - Господи, Чонин, не говори об этом так. Прости, что подвел тебя.