New Order

it’s my wife and it’s my life Because a mainer to my vein Leads to a center in my head And then I’m better off than dead

Это утро было вполне обычным - прозрачным и золотым, как обычно в Бруклине в раннем октябре в воскресенье; пахло свежезаваренным кофе и пыльной влагой с подоконника, которая немного заиндевела - ночью прошел редкий дождь, шуршал по крыше, мешая Баки спать, и он глубже и глубже зарывался лицом в грудь Стива, надеясь, что раздражающий звук утихнет; он замыкал себя в тишину комнаты, в дыхание Стива Роджерса, в звуки электричества и редкое биение светодиодов вокруг; надеялся, что звук уйдет, но звук не уходил, продолжал выстукивать по периферии сознания. Он закрыл глаза и подобрал колени к груди, надеясь, что когда прозвонит будильник, мир остановится ненадолго - зависнет на обороте, прежде чем завести день - и Стив обнимет его, осторожно сдвинет на другую часть постели, и Баки притворится, что спит, чтобы открыть глаза только тогда, когда Стив позовет его; так всегда происходило, это было константой, но Баки - или Солдат в нем - все еще боялся того, что ничего из этого не произойдет. Он слушал, как Стив включает кофеварку, уходит в душ, сушит волосы феном и отфыркивается после бритья; потом он, как и всегда, вернулся в их постель и потряс его за живое плечо; поцеловал в лоб мокрыми губами и сказал - привет, Бак. Баки сказал - привет, Стиви; встал с постели и подошел к окну, чтобы увериться, что мир не изменился; Бруклин растекался ленивой воскресной рекой, шуршали машины, кричали рекламы, кто-то смеялся, где-то вдалеке от движения наземки сотрясались пути; свинг, который включил Стив, перемежался рекламой джазового интернет-радио. Баки грел нормальную руку о чашку с кофе, начинался октябрь, играла какая-то старая военная песня из репертуара оркестра Гленна Миллера - не сиди под яблочным деревом, пока я не вернусь домой; Стив усмехнулся ему. Баки отвел взгляд. Кофе сильно пах растворимыми сухими сливками, прибивая запах лосьона после бритья и его сигарет. Стиральная машина затихла, сделав финальный оборот; Баки любил утренние звуки их квартиры. Стив протянул ему газету. - Знаешь, - сказал Баки, - по-моему, немного тупо все еще читать с бумаги. Старомодно, нет? - Наверное, - равнодушно ответил Стив, проглотив последний кусок тоста. - Мне пора. Не делай глупостей. - Ты же все глупости с собой забираешь, как обычно. Стив улыбнулся старой шутке и ушел, как обычно уходил по утрам, тихо и плотно закрыв за собой дверь и мягко щелкнув замком, оставив радио и не прикоснувшись к нему, чтобы это прикосновение не стало случайно последним - ушел, чтобы умереть, прервав череду касаний в их глупых переплетенных жизнях. Баки увидел его смерть по телевизору: дальний план, проезд камеры, затемнение кадра; облако бетонной пыли, проезд камеры, крупный план на серое лицо, гомон толпы - и вечно неунывающий Бруклин за окном, казалось, вторил этому шуму; Баки выскочил из квартиры через окно, он несся по горящим кварталам, случайно сломав свой шагомер, который забыл снять после утренней пробежки; лицо Стива в его памяти было подобно масляному пятну, воспоминания сужались и расширялись, выплывали выхваченные моменты - дансинг со стенами желтого цвета и натертым тускло блестящим паркетом, картонные лица его случайных подруг, неважные и поэтому похожие на бумажные маски, и Стив, всегда освещенный, Стив в дальнем углу комнаты, за его плечом; потом роли меняются, и уже Баки прячется за его спиной; а потом все это прекращается, потому что он видит Стива, лежащего на лестнице, с обострившимся носом и запавшими глазами, Баки прыгает с крыши, чтобы быть рядом с ним; он склоняется к его белому лицу, от которого отлила кровь. - Справа, - шепчет Баки, - от тебя. Стив булькает кровью, фыркая, ему, очевидно, очень весело; он находит руку Баки на своем плече и сжимает ее до хруста запястья, словно Баки - последнее, что осталось из мира вокруг. Возможно, так и есть. - Спаси мир, останови войну, - просит Стив, его рука двигается выше, ладонь привычно ложится на щеку Баки, и Баки ощущает, как по коже тянутся кровавые и короткие следы предсмертной агонии его лучшего друга. - Стань Капитаном Америкой. - Ладно, - говорит Баки. Баки представляет себя деревяшкой, которую несет бурный поток, у которой нет чувств. Деревяшка может только размокать от воды, впитывая ее, как смерть Стива Роджерса впитывает он, сержант Джеймс Бьюкенен 'Баки' Барнс. - Ладно, ладно, я... - И еще, - шипит Стив; его белая рубашка в ненавязчивую серую клетку украшена уродливыми кровавыми пятнами, и Баки думает - надо забрать ее, уничтожить, чтобы не позволить кому-то завладеть ДНК Капитана. - глупостей...не делай... Его ладонь тянет Баки вниз, и Стив ворует у него последний поцелуй, как когда-то это сделал Баки в том тесном закутке на вокзале; воняло перепрелыми тряпками и вдоль стены громоздились швабры, Стив смеялся - острый кадык дергался на астматичной шее - а сейчас дергалось только его сереющее горло; Баки положил на него железную ладонь, словно предлагая закончить его агонию; Стив кивает ему - дергает каменеющим подбородком, сведенным предсмертной судорогой - и Баки сжимает пальцы, прижимаясь к его губам своими, напоминая ему о том, что все глупости, конечно, он всегда забирает с собой; а потом он проснулся - подскочил в кровати и швырнул щит куда-то в стену, металл глухо загудел, застряв; стены спальни Баки, когда-то - их общей, украшенные косыми дырами от этих повторяющихся каждую бросков, схлопывались и наползали на него. Баки откинулся на подушку, влажную от пота, и медленно выдохнул - пытаясь забыть запах бетонной крошки, крови и лосьона после бритья, вкус рта Стива Роджерса, легкий хруст своего единственного запястья. Стив был мертв уже полгода, в вечер его смерти Баки пришлось надеть на руку этот ненавистный щит и регулировать ситуацию в Вашингтоне, оттуда - быстрый перелет в Сан-Франциско, он сбил какого-то безумца с опор моста, защищая цивильных, потом - преследовал по западному побережью одного из сбежавших ученых какой-то очередной секретной лаборатории; дни смазывались - перелеты, драки, перелеты, поездки, погони, убийство или взятие под стражу, Наташа входит в комнату и начинает работать - собранная, мрачная и красивая женщина; перекраивающая идеи, создающая перевес. Ты знаешь, как меня зовут, говорит Наташа очередной жертве излучения, генной мутации или любого другого дерьма. Ты знаешь, что со мной случилось. Ты же не хочешь, чтобы другие узнали о том, что случилось с тобой?.. Мы спасем тебя от регистрации. Мы дадим тебе убежище. Ты можешь сражаться на нашей стороне. Наташа умеет убеждать, она кивает ему, выходя из камеры; она называет его капитаном с первой секунды, почему-то, Баки не хочет вспоминать - ответ плавает где-то на поверхности, подернутый матовой пленкой забытья; он защищал человечество, потому что Стив попросил, Стив, пытающийся закончить все конфликты, своей смертью подтолкнул один из самых ужасных; Стив оставил Баки смерть, кровь и безнадежную хрупкость человеческих жизней. Исковерканный трагедиями мир, от которого панцирь квартиры так успешно продолжал скрываться: машина все так же отжимала белье, не менялась приевшаяся реклама на джаз-радио, сухие растворимые сливки все так же слипались и оседали в банке, и их нужно было встряхивать перед использованием; наград в коробке из под печенья не становилось ни меньше, ни больше. Солнце вставало и опускалось, не меняя траектории движения по Земному небу. Баки носил щит, шлем и костюм Капитана Америки, по ночам бродил по Нью-Йорку, который, как и он, страдал военной бессонницей; после своих кошмаров он ехал в Адскую Кухню в пустом ночном метро, глубоко надвинув кепку на лицо, ухмыляясь проезжающим поездам; выпивал весь ассортимент какого-нибудь темного бара, где никто не обращал на него внимания и даже иногда ставили пластинки с джазовыми импровизациями, перемежающиеся патриотичными обращениями по радио: 'Герой! Запишись в Реестр! Принеси своей стране пользу!' иногда рядом с ним сидел слепец в овальных очках, и они выпивали вместе - не глядя друг на друга, не произнося тостов; иногда он сидел один, глотал очередной скотч, водку или абсент, тупо пялясь в одну точку, будто это могло что-то изменить. Никто не узнавал его, он же не был Стивом Роджерсом. Его дни были похожи на окна в заброшенном доме - блеклые и неизменные; он носил их на себе монотонно, потому что так надо было, потому что слушался приказов, потому что заперев себя в бесконечной цикличности, он мог меньше думать. Все вокруг напоминало Баки о нем, конечно: математически выверенные улицы нового Амстердама, база Тайных Мстителей в глубине штата, которую он сам отбил у поклонников суперегройской регистрации; каждая награда в банке из-под печенья; но его не было, он просто умер, где-то поставили памятник, где-то написали большой некролог, Баки постарался не размножить голову Тони Старка о стену, жизнь продолжалась - где-то кто-то убивал друг друга, и Баки звали разбираться; иногда, увлекшись, он забывал о том, что он из себя представляет, и снова мог наслаждаться процессом, ругаясь и скаля зубы; после этих вспышек он подолгу чистил щит, не глядя, потому что не мог на него смотреть. Он не был его достоин; спрятав его в объемный рюкзак, он возвращался к утру в выхоложенную, стылую квартиру в глубинах Бруклина, включал джаз-радио, пил кофе с сухими сливками, делал пробежку до Брайтон-Бич, возвращаясь, принимал душ; ехал в метро, делая громче музыку в плеере, не узнавал себя в отражении в стекле - свои слишком длинные волосы и бледную кожу - он думал, что, пока он был со Стивом, его вопиющая непринадлежность не была так заметна. Он ориентировался в городе, в котором вырос, двигался слаженно с толпой, но не был ее частью; трясся в поезде до Монтока, оттуда ехал на базу - мотоцикл Стива так и стоял на парковке, оплаченной на год вперед; он приходил, встречая колючие взгляды, тренировался и ездил на миссии, возвращался домой, все было серым, закрашенным акварелью до полупрозрачности, изменялись только сны - однажды ему снилось, что в то утро он не отпустил Стива Роджерса из дома, и они смотрели старые шпионские фильмы, а потом трахались на кухонной стойке - под ладонями Баки глухо и гулко взрывался рассыпанный поп-корн; однажды - что это он, Зимний Солдат, застрелил Капитана Америку - просто темная фигура в толпе; иногда ему снилось, что с поезда они упали вместе, разбились насмерть, не проснувшись в двадцать первом веке, никто не сказал им 'мы победили'; снился Лондон во время Блица, надсадный и раздражающий вой аварийных сирен, от которого было никуда не деться; темнота влажных улиц, их сплетения, стылые туманные утра, мрачные первые полосы газет; иногда ему снилось, как он держит вместо винтовки свою оторванную руку и думает, нужно ли ее съесть. Нужно ли выживать. Он погружает в нее зубы, а потом бросает щит и сплевывает на одеяло капу. Челюсти отпускает судорога. Его сны текли бесконечной рекой, как машины по улицам за окном, и Баки растворялся в них, как когда-то растворялся в закрытом лечебном учреждении в Квинсе под звуки 'Лунного Сияния', как когда-то растворялся в Стиве Роджерсе, заливая его кровью светлый лохматый ковер в гостиной этого светлого бруклинского лофта; растворялся, как одна из льдинок в стакане, из тех, что он не успел приложить к избитому лицу своего лучшего друга. Ему снилось, что он учит Стива танцевать в пустом, залитом восковым и неподвижным светом дансинг-холле, как целует его за чьим-то бьюиком центьюри в уличном кинотеатре, в клубах сигаретного дыма, который тает и растворяется в одуряюще пахнущем летнем воздухе; оргазмирующее лицо Стива контрастирует с черным глянцем машины, на левой дверце которой - отпечатки влажных ладоней Баки, Стив тяжело астматически дышит и говорит - хоть весь день могу заниматься этим; Баки просыпается на мокрой подушке и смотрит в потолок неделя за неделей, месяц за месяцем; он пытается скопировать Стива из старых документальных лент - ведь Стив Роджерс был последним, что осталось для него своего в этом мире, а потом он уме, не оставив глупостей - только маленькую черную дыру своего существования, пустое место, которое велел занять тому, кого посчитал достойным. Потому что Стив Роджерс верил в людей. Баки считает, что он делал это зря. Когда он пришел в хоспис проведать Маргарет Картер, ему сказали, что она скончалась во сне. - Я ненавижу тебя, - говорит он пустоте или фотографии Стива на стене в одном из коридоров базы; - Я ненавижу тебя. Он никогда не возвращается на эту лестницу, ступени которой теперь позолочены и служат мемориалом; дети пишут на них мелками, рисуют американские звезды и мирные небеса, и разноцветные солнца, и облака. Стива Роджерса нет на этих ступеньках, только обведенный мелом силуэт, который должен напоминать кому-то о чем-то - и Баки хотел бы это забыть, возможно: обнулить себя и стереть свое существование из всех миров, из двух столетий человечества, из всех поездов дальнего и пригородного следования, из всех домов и стран, в которых ему довелось побывать. Он спасает детей, женщин и мужчин, убивает плохих парней, искореняет остатки ГИДРы, взрывает корабли и самолеты, сносит кому-то щитом полголовы, и потом оттирает ошметки мозга с урчаще вибрирующей вечноголодной сине-красной кромки, он едет, идет, летит, плывет домой, в статику своей квартиры, слушает старые бойзбэнды вроде чернильных пятен и думает о том, что когда-то он знал их всех, пил с ними после концертов в музыкальных холлах, спасал Стива Роджерса, работал в доках и на железной дороге Лонг-Айленда, прикармливал котят и щуплых астматиков, приносил домой вино в запыленных темно-зеленых бутылках и радовал свою полную мать в цветастом халате, которая звала его по полному второму имени, Бьюкенен; он отдавал ей несколько долларов из своего заработка, гулял с девчонками, в конце дня неизменно возвращаясь к Стиву; целуя его узкий рот, считая пальцами его ребра и позвонки, неимоверную костистость; Стив напоминал ему растение, которое рвется к жизни посреди автомагистрали, сверхскоростной дороги вдоль восточного побережья. Баки хотелось, чтобы каждая его миссия случайно стала суицидальной. Его внутренняя программа (следовать приказу; слушаться; радостно подчиняться) не могла заменить Стива Роджерса, как не старалась бы. И он знал об этом, потому что Стив Роджерс разбудил его из семидесятилетнего сна, вырвал из сладкого дремотного забвения, в котором находилось ядро его сознания; Стив Роджерс разбудил его и сказал - Привет. Ты дома, Баки. И Баки поверил ему, как он мог не поверить, ведь это был Стив, его Стив, тот, кого он запомнил несколько ниже, тот, кого он хотел защищать до конца своей жизни; тот, с кого он срывал стыдливые поцелуи в кладовке на вокзале, и Стив боялся, что вот сейчас они сшибут эти швабры; все уборщики сбежатся на грохот, и сержант Барнс сядет в поезд, торопливо забрасывая сумки в тамбур; Стив останется один, у него будет приступ астмы, и он будет сидеть на полу у залитой солнцем пятнистой от света стены, глотая приступ, пока поезд расхлябанно следует к побережью; где ждет пароход, который отвезет сержанта Барнса к смерти. (Он сказал: привет, Баки, ты дома - через два месяца после того, как Баки был дома; Рассказал ему все то, о чем Баки сам догадывался: о ГИДРе, об оторванной руке; (Баки с отвращением трогает пальцем звезду у себя на плече, а потом смеется - ты спишь с коммунистом, Стиви! Стив потрясенно смеется в ответ.) Стив хотел, чтобы он медленно адаптировался; не выбежал на Таймс-сквер в пижамных штанах. Сушил его влажные волосы полотенцем, целовал в затылок, уходя, приносил красные яблоки и жирные, пухлые панкейки на сливках, невнятно подписанные стаканы с кофе; они ели за светлым столом, Стив угощал его молоком со вкусом банана, и это было то, чего у них не было - дружба людей, которые не делят на ночь одну картофелину, которым не нужно спасать тех, из кого варят мыло и делают пуговицы. В удачные дни они пили вино, сидя на крыше; они сидели спина к спине и описывали друг другу происходящее - огни Манхеттена или волны в океане. Один из них работал на Лонг-Айлендской железной дороге и готовился к карьере в армии; другой продавал карикатуры в газеты. Это было в другой эре и в другой жизни, в этой - ты дома, Баки, смотри, это Бруклин, это Америка, это свобода, это шестьдесят шестое шоссе свободы, это дорога к самосознанию - смотри, Баки, как быстро мы прошли ее вместе с тобой; прошли ли мы ее? и мы ли это?) Стив Роджерс умер на лестнице в небо, в какое-то правительственное учреждение, в любое место на свете, которое оказывается кроличьей норой, поглощающей тебя, как черная дырка в космическом времени и пространстве. Если бы у Баки была машина времени, он бы отправился на эту крышу в Бруклине, в каком-то году, пил бы старое калифорнийское пино нуар, пахнущее горячечной американской землей солнечного Западного Побережья; но машины времени у Баки нет, и он существует в бесконечном цикле, разговаривает с людьми с неохотой, ненавидит портрет Стивена Роджерса в холле и коридоре, слушает свинг, курит красные Мальборо, обламывая фильтр - так это больше похоже на папиросы; он хотел бы вернуться в золотой конец тысяча девятьсот тридцатых, к молоку в бутылках, к леди со сложно уложенными волосами; но он не может, потому что его последний портал в этот мир закончился в провале лестницы, в лужице крови, в запахе бетонной крошки. Баки просыпается. Баки засыпает. Бруклин, Адская Кухня, Монток, Бруклин - и так далее; время Баки ни на что не похоже - кроме, разве что, пустоты. Он привык к войне, и поэтому не замечает ее. Баки задумывается, куда девается его вчерашнее 'я', и куда делись все субличности, порожденные Зимним Солдатом; Баки хочет снова вернуться туда, где Стив предлагает ему пойти спать, а он говорит, что у него сохнут волосы - и тогда Стив сушит их полотенцем, целует его в затылок, укрывает его одеялом, и Баки обнимает его - без надежды, но всегда получая объятие в ответ - волосы Стива пахнут не дешевым мылом, а дорогим шампунем, но это не имеет значения; Баки ворует его одежду, сильно пахнущую металлом, кожей, лосьоном после бритья и немного землей, как то вино, которое они когда-то выпили - всеми запахами, которые Стив Роджерс снимал с себя, заходя в свой дом; но они выветриваются, оставляя только пустоту. Кондиционированный воздух подсушен и прохладен. Баки приходит домой, включает радио, пьет какой-то старый виски из подарочной упаковки, смотрит новости - мир не становится ни лучше, ни хуже; он составляет отчеты, и иногда, теряя контроль над собственным сознанием, бессильно воет. Он упустил цель. Он упустил Стива Роджерса. Не выполнил задание; не смог защитить. Беспорядочный джаз мечется по его мозгу, заглушая вой, и Баки идет в постель, запив свое горе кофе со сливками. Он питается по расписанию на холодильнике, составленному для него диетологом нового ЩИТа, по дубликату этого расписания он ходит в супермаркет вечером в субботу. В пятницу он сидит в той комнате базы, которая была отведена Стиву, и в которой он никогда не жил. Над умывальником - шкафчик-зеркало, в котором только пустой стакан с запечатанной зубной щеткой. На упаковке написано 'стерильно'. Баки стирает с щита пыль, грязь и чьи-то мозги. Черная Вдова входит без стука и садится на стандартное кресло напротив - светло-коричневая кожа или материал, имитирующий ее; Баки поднимает на нее глаза и молчит, продолжает стирать кровавые разводы с ровной глянцевой синевы. - Я тоже по нему скучаю, капитан, - говорит она. - Конечно, - говорит Баки. Он стряхивает волосы с глаз и думает о том, что нужно подстричься. Он пытается вспомнить, есть ли в их доме машинка для стрижки. - Но ты хорошо справляешься, - замечает Наташа. - Конечно, - говорит Баки снова. - Приказ. Черная Вдова кивает ему. Она не двигается с места, и Баки не просит ее уйти. Может быть, они со Стивом долго разговаривали после совместных миссий в этой комнате; он полировал щит, она - свои узкие ногти, и они вели непринужденную беседу о том, как им живется. Может быть, они планировали барбекю для команды где-нибудь у побережья; может быть, они притворялись, что являются нормальными людьми. Баки не жесток, он не собирается лишать леди Черную Вдову свидания с мертвым другом. Она сидит, прямая, как восковая фигура, вглядываясь в мутную ртутную пленку зеркала за его спиной. Баки откладывает щит, закрывает глаза и вслушивается в ее звуки, внюхивается в ее запах - его обостренные инстинкты, подарок солдата, позволяют ему привыкнуть к ней. Кожа, лак для волос, гель для душа с какими-то слабо пахнущими цветами; потом он поднимается, говорит 'мэм?', она говорит - 'сэр?';, и он возвращается в Бруклин (иногда она едет вместе с ним, ждет у дверей, они едут оттуда вместе на Адскую Кухню; она ведет его в какой-то паб, и металлодетектор пищит. Кольцо на члене, говорит Баки, извините. Наташа улыбается ему. Они не разговаривают, просто пьют, изучают друг друга, чтобы работать в паре. Баки не оспаривает эту необходимость) Иногда они уходят порознь, как сегодня-сейчас, он едет один - байк, поезд, пересадка, проплывающий в окно изгиб Кони-Айленда, надрывные огни, надрывные берега. Нью-Йорк обострен, как нерв, импульсы текут по нему бесконечно, и Баки прижимается лбом к стеклу, надеясь, что ничто не потревожит его, останется только мерный грохот, объявление станций. Он входит в бар, садится подальше от стойки, взяв водку со сливками и ликером; он делает глоток, первый, бесполезный, все они бесполезны - и у него звонит телефон. - Мы нашли Халка, - у Черной Вдовы хриплый голос; Баки думает о природе человеческой усталости. - В Аргентине. Надо вернуть его на базу. Она еще что-то говорит, но это секретно. Баки слушает, вытянув ноги под столом, покачивая в руке стакан, смотрит, как лед оплывает и деформируется в нем. Баки говорит - принято, агент. Догадывается ли Наталья Романова, что в его голове ее зовут не 'агент'? Он трясется в пустом вагоне метро, направляясь в Бруклин, собирает вещи, потом решает не собирать их; он запирает дверь на биометрический жуткий замок, промеряет карманы - фальшивые документы, ключи от его шкафчика на базе, мятая сигаретная пачка, нож, еще один нож; он встряхивает ногой в ботинке, чтобы проверить, есть ли там третий запасной нож. В самолете он лежит на бывшей койке Стива в капсуле-каюте, одетый в штатное нижнее белье, которое лежало запечатанным на койке. Он думает, что этот комплект, наверное, предназначался Стиву. Лямка белой штатной майки сползает у Баки с плеча. Мерный гул турбины успокаивает, раздражая. Бесконечный круг звуковых издевательств, мир на пределе тактильности. От этого не помогают медитации, это похоже на беспрестанные пощечины, Баки вытаскивает из ботинка капу, сует ее в рот и сжимает челюсти; он фокусируется на вкусе резины. Сужает сознание до наработанного инстинкта не двигаться, не думать и не говорить. Это помогает впасть в дремоту; а оттуда, когда ему везет, он проваливается в сон. В этом отношении его мозг послушен; Для надежности Баки забирается пальцами под матрас и оплетает рамы койки. Так - он надеется - он не сможет швырнуть щит, просыпаясь от кошмара; не пробьет им перегородку и не будет виноват в воздушном крушении - это было бы очень неловко. В соседних капсулах спит отряд быстрого реагирования, который сможет захватить Халка, если он не пойдет добровольно. Халк очень нужен Свободной Америке, чтобы выиграть войну; Брюс Беннер нужен Баки, чтобы выиграть войну. Отомстить за Стивена Роджерса, которому могло бы исполниться сто лет в этом году. Баки снится криокамера - он видит свое лицо, покрытое инеем, искривленный рот и покрытые снежинками волосы. Он слышит, как Стив зовет его; это хороший сон, сон о спасении. Будто Стив или то, что осталось от него внутри у Баки контролирует все это; не позволяет Капитану Америке устроить воздушное крушение. - Надеюсь, у вас не возникнет трудностей при работе под прикрытием, - говорит ему кто-то. Баки поправляет черную перчатку на руке и кивает. Конспиративная квартира выходит окнами на реку и залив, вереницы разноцветных домов с зажжеными окнами, где-то, разумеется, играет танго, накатывая волнами - усиливаясь звуком в часы сиесты; подушка Баки пахнет эфирным маслом. Они с Черной Вдовой обедают в каком-то кафе, Наташа уговаривает его попробовать мате; может быть, думает он, Наташа порой забывает, что капитан Джеймс Бьюкенен Барнс не является Стивеном Роджерсом, как и он сам забывает это, пытаясь стереть себя до неузнаваемости, обособиться, разбиться об эти синие звезды; и надо все равно пытаться жить (зачем?), потому что, умирая, его попросил об этом его единственный партнер для танцев. Баки закрывает глаза и вспоминает, что раньше танго могли танцевать только мужчины. Где-то в глубине себя он осторожно улыбается. Ему хотелось бы видеть Стива в игре теней или видеть вихры его волос на чужих вызолоченных лампой затылках, но он не глуп и не наивен, он знает, что такое смерть, это то, что он проделывал тысячу раз и один раз не смог - таким образом освобождаясь и вспоминая. (Стив остается на ступеньках, он идет вверх по лестнице, он идет вверх по лестнице, он сшибает трибуну, он вырывает микрофон из гнезда и стирает его в пыль, толпа безмолвна, Стив остается мертвым на ступеньках; кто-то требует скорую по телефону, а Баки смотрит на них, на всех этих людей, смотрит на Стива; он идет вверх по лестнице, но лестница ведет вниз. Его первая ошибка в качестве Капитана Америки - он бы не задумываясь променял Стива Роджерса на любого из этих людей; или на каждого из них. Стив Роджерс позволял ему держать керамический нож под подушкой, совать в рот капу, когда они трахались, проверять каждое помещение, в которое они входили, дочитывать за ним газеты и брать его вещи. Он говорил ему - все что угодно, Бак. Баки отвечал - спасибо, Стиви. Со Стивом Роджерсом Баки мог быть прежним собой, потому что Стив жил так, как когда-то они с Баки решили. Со Стивом Баки мог веселиться, отвечать на звонки, ходить на вечеринки и радоваться; Стив заглушал все, что окружающий мир кричал Баки в лицо, чтобы Баки мог расслышать каждое его слово. Он говорил ему - ты справишься с этим, Бак. Это же ты.) (Горе наваливается на него внезапно, и - от того, что Баки не испытывал горя семьдесят лет - он не узнает его поначалу. Но потом они знакомятся заново: пьют вместе кофе, спят в одной постели, плечом к плечу проходят миссии и изнурительные тренировки, растворяются в ночных поездах и фонарных отсветах. Горе имеет абрис Стива, оно похоже на него в профиль. Но Баки не глуп и не наивен; он знает, что это не Стив. (Попробуй, Капитан, говорит Наташа и сжимает губами стальной мундштук трубочки) (Ты издеваешься, агент? - спрашивает Баки, и она смеется) (Баки не сводит глаз с Брюса Беннера у края стойки, в темном углу; он понимает, что Беннер прячется, как и он сам; избегает того, что внутри него (как и он сам). Играет танго. В ухе Баки надоедливо напоминают, что по его команде это кафе взорвется. Люди-агенты торопливо покидают помещение. Баки считает до трех, потом одними губами говорит: агент, на позицию. Наташа встает из-за стола, и он отпивает немного мате, пока она не видит. Если бы он был Стивом Роджерсом, он бы улыбнулся, но он просто считает: четыре (Наташа подходит к Брюсу Беннеру и тихо окликает по имени), пять (он оборачивается, искаженное лицо загнанного в угол, он ненавидит все и ее больше всего - за то, что не сдалась и осмелилась подойти), шесть (Наташе приходится отпрянуть, она не хочет использовать силу, и Баки тоже медленно поднимается, выхватывает керамический нож. Семь - он медленно идет к доктору Беннеру, сглатывает слюну, коротко поводит плечами, наклоняет голову; Брюс не знает его. Восемь; Ему было бы комфортнее, если бы Брюс не видел его лица; он бьет его осторожно, в четверть силы. Девять - Наташа набрасывает на него путы, и, разумеется, он выпускает Халка, чтобы вырваться. Он не хочет войны. Он не любит войну. Он не любит Соединенные Штаты Америки; не любит крупные города. Баки немного неудобно, ведь Ла Бока был очень красивым районом. Халк хорошо смотрится на фоне жестяного разноцветья одноэтажек, он сигает в реку - группа быстрого реагирования ничего не успевает сделать. - Веронику, - отрывисто говорит Баки на десятый счет. Ему бы хотелось услышать едкий голос Тони Старка прямо сейчас, но он слышит только 'есть, кэп'. Он следует за Халком, осторожно, сливаясь с тенями деревьев, радуясь тому, что группа зачистки успела увести людей. Улицы пустынны; просто длинная сиеста в очень знойный день. Баки снимает щит со спины, просто на всякий случай, перевешивает на руку - он подтянул ремни так, чтобы они идеально подходили его руке. Баки не задумывался как воин, он задумывался как шпион; быстрый, гибкий и выносливый. Он поглощает всю информацию вокруг себя, как живая губка. Его создали, чтобы все видеть; все слышать; все осязать. Баки снова вынимает капу из ботинка. Отрубает мир, оставляет только зеленую спину впереди. Голос в голове шепчет - ты солдат; преследуй; выполняй приказы; другой голос, похожий на голос мертвого Стива Роджерса, говорит - ты капитан Америка; преследуй; отдавай приказы; создай порядок; заботься о людях. Баки мысленно говорит ему - это же не я родился четвертого июля, Стиви. Мертвый Стиви смеется. Ему правда неуютно без маски, но Стив Роджерс никогда не закрывает лицо. Он отталкивается подошвами ботинок от горячего асфальта, бежит быстрее и быстрее, забывая о том, кто он. Челюсти сводит до хруста; на миг ему снова становится холодно, и все вокруг говорят на незнакомом сухом и колком языке, который его научила ненавидеть американская машина пропаганды. Челюсти сводит до хруста, он послушно закусывает резину в отпечатках своих зубов. Он не может отрубиться, когда ему стирают сознание, ведь он модифицирован генетически. Его бьют - сначала судороги, потом по лицу. Кто-то таскает его за волосы, которые перестали стричь специально для этого - сначала; потом он просто не подпускал к себе кого-то с ножницами или ножом. Баки разгоняется еще сильнее, замкнутая на него Вероника лениво волочится в небе. Баки закрывает глаза и расслабляется; сплевывает капу в ладонь. Мир врывается в его мозг, но инстинкты еще работают, он переключается со зрения на слух; не глядя, он нажимает на кнопку. Портативная тюрьма Брюса Беннера пожирает его, он слышит; смотреть на это ему совсем хочется, потому что эта смерть и этот щит и это звание упал на него, подобно этой умной дряни, но кто-то ошибся при наведении, и Баки раздавило бетонными плитами. Он все еще истекает кровью под ними, проживая днем за днем свою жизнь. - Агент, - говорит Баки, с трудом ворочая языком, - колыбельную. - Принято, капитан Барнс, - отвечает ему Наташа. Баки прислоняется к одной из тюремных стен, все еще не возвращая шлем за спину, и ждет ее появления, вбирающий в себя мир - обнаженный по отношению к нему; ему не на чем сфокусироваться, все такое громкое, и яркое, и тягучее, ничто не может завладеть его вниманием и остановить этот бесконечный калейдоскоп, его мозг мечется, пытаясь найти приказы - остатки программы Солдата в его голове; пытаясь найти Стива. - Надеюсь, тебе не придется заходить внутрь, агент, - рассеянно замечает Баки. Наташа коротко смеется в его ухо, в самую его глубь. - Не хотелось бы убивать его из-за тебя. - Надеюсь, не придется, капитан. По голосу Наташи слышно, что она улыбается; наверное, Стив Роджерс сказал бы ей что-то вроде этого, только намного мягче. Баки ждет ее, глядя, как одна из групп реагирования окружает Халка по периметру. Рыжий в шрамах, с косым подбородком и острым носом (бедж гласил - лейтенант-коммандер Шон) руководил ими, бросаясь рублеными фразами в комм; Баки не фиксировал, просто смотрел, как люди в одинаковых формах занимают позиции, цепляясь за отвороты их курток. Он вспоминает их досье, которые просматривал, сидя рядом с пропитанной эфирным маслом подушкой; вспоминает, что Шона с косым подбородком недавно повысили до четвертого уровня - за удержание базы в Силенде во время какой-то атаки. Его группа - люди с ужасными акцентами и обветренными лицами, мужчины и женщины в одинаково тяжелых ботинках, таких же, как у Баки. Если сильно принюхаться к ним, можно различить запах соленой воды. Баки чувствует с ними духовное родство - они бы тоже с удовольствием оказались снова где-то далеко отсюда, проиграли битву, опустились на морское дно; сдались. - Ты занимаешь мое место, капитан, - говорит ему Шон. - Отойди, пожалуйста. Баки молча отходит, закуривает на ходу (к нему торопливо подходит один из лейтенантов, уставшая черноглазая женщина; просит уничтожить окурок; Баки мрачно указывает ей глазами на свою железную руку, и женщина коротко кивает). Шон встает на его место. Операция закончена, говорит координатор у него в ухе. Принято, отвечает Баки. Наташа прижимает ладони к бетонным соцветиям тюрьмы, в которой скрывается Брюс Беннер; рыжий Шон жует жвачку и смотрит на низкое и душное небо. Вылет через пятнадцать минут, говорит оператор. Брюс Беннер смотрит на него, и Баки чувствует стыд за то, что он не может заставить своего мертвого друга вернуться и помочь всем своим присутствием. Стив Роджерс был символом надежды нации; Баки Барнс просто супер-солдат и семьдесят лет сдавленного ужаса и резины во рту. Баки Барнс подтверждает готовность к возвращению на базу, в Свободную Америку. Он лежит в своей капсуле-каюте и слушает, как Наташа умоляет Брюса о чем-то. Он считает в своей голове. Турбина гудит; самолет вспарывает воздух; утром ему приходится допрашивать Брюса Беннера, и он бы хотел этого не делать - тогда не пришлось бы говорить, но он исполняет приказы, так что они молча завтракают в просторной кухне самолета. Баки отпивает из стакана с молоком. На тарелке Брюса Беннера - зеленый горошек и яичница. - Куда мы летим? - спрашивает Брюс Беннер голосом человека, которого могут везти хоть в ад, он слишком устал, чтобы протестовать. - В какой-нибудь усовершенствованный Синг-Синг? - Ты считаешь себя преступником? - интересуется Баки, и Брюс Беннер усмехается, до краев полный черной иронии; или зеленой. Она поедает его изнутри, и Баки слишком знаком ее запах. - Я считаю себя фактором опасности. Практически природным катаклизмом. - Ты себе льстишь, - лениво говорит Наташа от стены. Баки искоса смотрит на ее пухлые, многозначительно сжатые губы. Она снова ведет себя так, словно все знает, и выглядит шикарно - вот так, сложив руки на груди, уперев одну ногу в стену, с волосами, рыжим костром горящими на солнце. Слишком много рыжих, - думает Баки. Этот проклятый цвет о чем-то ему напоминает. Баки трет пальцем звезду у себя на плече. Металл всегда холодный. - Никакого Синг-Синга, - говорит Баки. - Мы думаем, что ты можешь быть в опасности. В мире война. - Мы в курсе, - ухмыляется Брюс. - Мы бы хотели быть от нее как можно дальше, как ни странно. Оба. - Мы подберем тебе хорошее укрытие и агента-сопроводителя. Брюс смеется. Баки думает, что будет, если он превратится в Халка на этой кухне или воткнет себе в руку вилку, чтобы в него превратиться. Или воткнет вилку в руку Баки. У молока на самолете нет бананового привкуса, и поэтому Баки не торопится наливать еще один стакан. Ему тяжело придерживаться правильного расписания приемов пищи. В криокамере можно было не есть. - Ты был его агентом-сопроводителем? - саркастично спрашивает Беннер. - У вас было хорошее укрытие? (Кажется, Брюс Беннер решил воткнуть вилку ему в сердце, покрутить и посмотреть что получится) Баки берет пакет с молоком, выпивает его в один глоток и сминает в кулаке. Он слизывает несколько капель с губ и смотрит Брюсу Беннеру в глаза; он говорит медленно, очень медленно, потому что не хочет звучать безнадежно. - Нет, - говорит Баки. - Я не был его агентом-сопроводителем. У нас не было хорошего укрытия. Поэтому, вероятно, в данный момент с тобой говорю я. - Баки, не надо, - говорит Наташа. Наверное, у нее в сердце тоже пара вилочных зубцов. Баки молчит - не может сказать больше; жаль, нельзя было сказать короче. Он бросает пакет в мусорное ведро и очень хочет закурить - привычка из старой жизни; он находит ее полезной, сигареты притупляют его бесконечно острый нюх (Брюс Беннер пахнет речкой, потной одеждой, притупленной яростью под мутной гнилой пленкой застарелого страха; люди, которые так пахнут, на самом деле ничего не боятся - все самое ужасное уже стряслось в них самих; Наташа пахнет водой из душевой самолета и какой-то сложной парфюмерной композицией, еще немного - солнцем; щит все еще пахнет Стивом) - Мне очень жаль, - наконец вздыхает Брюс Беннер, накалывая на вилку несколько горошин, - но ты меня все равно не удержишь. - Не в самолете, - просит Баки. - Не убивай людей. Он мог бы сказать ему, что удержит, но безумцы и больные люди не верят таким заявлениям; мог бы сказать ему 'спасибо за соболезнования' Но Капитан Америка всегда должен ставить жизни людей превыше себя; своих горестей или радостей. Брюс кивает ему. Баки возвращается в каюту-капсулу. Он в первый раз на этом самолете, поэтому он открывает шкафчик Стива, смутно надеясь что-то найти на этих двух унылых серебристых полочках. Он забирает все эти вещи домой и просматривает их, когда пьет молоко с банановым вкусом; ему кажется, что когда он скользит пальцами по принадлежавшим Стиву вещам, он прикасается к его коже сквозь время. Создает последнее прикосновение длиной во всю свою жизнь. Даже записки на холодильнике, которые превращались в ветвистые диалоги, он продолжал хранить. Он избавился только от одной вещи Стива - белой рубашки в серую клетку; долго смотрел, как она горела, а потом сидел, сложившись вдвое, обхватив голову руками, прижавшись спиной к той стороне кровати, на которой спал Стив; надеясь, что он утратит контроль и проломит себе висок, самую хрупкую часть черепа, своими железными пальцами. Прикроватный столик заливал свет какой-то рекламы, голубоватый, потом розовый, после - красный; маленькая фотография Пегги, прислоненная к большой фотографии в темной рамке: Баки в новой форме и Стив в своем слишком большом пиджаке, Стив что-то говорит, Баки смеется; блокнот с расчерченными на графы пометками, какие-то наброски - белая чашка, чей-то профиль, пустая тарелка с видом Нью-Йорка. Подставка для карандашей с американским флагом, остро срезанный ластик; футляр для капы и тюбик с вишневым любрикантом. Баки фиксировал все это и старался не заорать. Менялись цвета рекламы; вещи Стива послушно ждали его, как и сам Баки, но вещам было проще - они не знали, что он уже никогда не придет. Иногда Баки все еще надеется, что это только длинный, очень длинный кошмар, и Стив разбудит его, как обычно. (Он будет спать, рыдая, дрожа и сотрясаясь в судорогах; Стив придет и обхватит его плечи, вставит капу ему в рот, прижмет к себе и будет позволять Баки трястись и вдыхать его запах; как и всегда, Стив отнесет его в ванную и засунет в душевую кабину, включив нагрев воды по нарастающей; Стив перестелит постель и укроет Баки, и через какое-то время Баки сам начнет говорить, вернув Стиву капу - сон забудется, его смоет водой, закрутит и унесет в слив, как всегда бывает с длинными и жуткими кошмарами, которые доводят до паралича. Стив будет рассказывать ему про очередной трудный день Капитана Америки, зарываясь носом в его волосы, которые намочат подушку; - Бедный Стиви, - скажет Баки. - Так устал, ничего не может. Тогда Стив поцелует его; перехватит его железное запястье, прижимая к изголовью кровати, нависнет сверху, слизывая улыбку с губ Баки; скажет, что депривация сна приводит к психозу, и Баки постарается взглянуть на него как можно более безумно, изображая психоз (ему не надо особенно стараться), и получит щелчок по носу в ответ. Он спросит - сколько тебе лет, пять? Стив ответит - сто; Баки рассмеется, пытаясь увернуться от его языка, хлестнет Стива по лицу волосами. Каждый вдох и выдох Стива останется на его теле, и каждое место, к которому прикоснется Стив, будет гореть; и, конечно, Стив попытается везде и всюду прикоснуться к нему; Баки будет кусать свои железные пальцы, чтобы не кричать, мир сузится, покачнувшись, останется только рот Стива, его губы, давление языка и прохлада слюны. - Суперсолдаты не устают, Бак, - напомнит ему Стив, когда Баки кончит в первый раз. - Никогда. - Тогда потанцуй со мной, - попросит его Баки. Стив спросит, не сошел ли он с ума; но потанцует с ним - босым и голым в спальне, залитой рекламным светом. Баки поцелует его, прижимаясь всем телом; обнимая Стива, он не вспомнит бесконечный привкус резины во рту и долгую дорогу домой, к этому человеку и в эти руки. Не вспомнит ничего, весь мир, выстроенный его сознанием, сотрется; Стив толкнет его обратно в подушки, и Баки выругается, поцарапает его спину, раздвигая ноги еще шире, сам насадится на Стива, стуча зубами от волнами накатывающего холода, попытается раствориться - в нем и под ним, он будет гладить его лицо и испытывать невыносимое, колкое счастье - просто из-за того, что они познакомились давным-давно, в прошлом столетии. Любовь очень странная, подумает Баки; самое природное состояние, которое приводит все в движение; не сама по себе, конечно. Любовь Баки не может быть пассивной, она сломила самого жестокого солдата в мире; любовь Стива нашла в этом солдате человека, которого он когда-то любил. Правильного партнера. Баки будет задыхаться и глотать воздух пополам с вязкой слюной, запустит пальцы в волосы Стива, толкнет его в бок, чтобы оказаться сверху; прижмется лбом к плечу, чувствуя объятие, заботу и заполненность; Кончив, он будет еще долго лежать так, прижавшись к символу американской нации; он будет смотреть, как осточертевший рекламный свет раскрашивает в разные цвета подставку для карандашей Стива, белые звезды на американском флаге будут красными, голубыми и розовыми, Стив шлепнет его по бедру, скажет: вольно, солдат, и Баки снова рассмеется, будет упираться ему в бок босой ногой, пытаясь сбросить с кровати и заставить принести ему воды; по пути обратно Стив прихватит какую-нибудь пластинку, и они будут пить из одного стакана, слушая музыку; Баки будет молча курить, рассматривая пересохшие губы Стива, и они уснут на смятых простынях, сбросив иглу с приемника.) Мир продолжит вращаться, утро будет вполне обычным - но ничего из этого не произойдет; кошмар Баки никуда не денется, потому что иногда реальность - твой самый жуткий кошмар. Сунув во внутренний карман своей цивильной куртки свернутые трубкой рисунки, найденные в шкафчике, Баки выходит из самолета где-то в окрестностях Монтока, ветер ударяет его по лицу, заставляя собраться. Баки внюхивается в него - он пахнет севером, холодной большой водой. Брюсу Беннеру, наверное, не нравится этот запах - он любит теплые страны. Наташа идет рядом с Брюсом и останавливается, чтобы посмотреть на базу вместе с ним. Трава слишком зеленая, видимо, искусственная. Даже количество и размер росинок на ней математически выверен. Это выглядит очень идиллично; и искусственную траву проще создать заново, чем вырастить новую настоящую после очередной неудавшейся тренировки. - Доброе утро, - говорит Наташа. Брюс просто кивает ему. Баки кивает в ответ и снова поворачивается к идиллической картинке; военная машина, скрытая зелеными холмами. Он думает - интересно, а утренний туман тоже ненастоящий? - Не похоже на Синг-Синг, так ведь? - Зависит от того, как смотреть, - неохотно говорит Беннер. - Мне не очень хотелось бы жить здесь. - Мне тоже, - признается Баки. Ему вообще не хотелось бы жить - ни здесь, ни где-либо еще; ему хотелось бы остаться рядом с телом Стива, защищать его тысячи лет, пока он наконец не пробудится; потому что нового Капитана Америку не научили жить без Стива Роджерса; как жить без него, знает только Зимний Солдат, а Баки не Зимний Солдат больше. Там, где раньше был весь мир, упорядоченный и прекрасный, осталась только какофония, беспорядочная мешанина насилия, звука и цвета, и она навалилась на него в тот день, когда Стивен Роджерс умер на лестнице. Но Стив заставил его пообещать, что он останется - велел стать Капитаном Америкой, взвалить на себя этот щит, этих людей и этот мир. За исключением легкого покачивания на волнах, море его пустоты остается неизменным и ничем не заполненным. База встречает их тишиной и кондиционированной прохладой, жужжанием аппарата с кока-колой. Наташа прикладывает свою карточку к автомату, и он выдает ей пару банок. - А аппарат с шаурмой у вас есть? - спрашивает Брюс ехидно. - Мы его демонтировали, - невозмутимо отвечает Баки. - За нарушение субординации. Наташа предлагает им обоим кофе, Баки соглашается, Брюс тоже; видимо, пытается изучить его, чтобы в следующий раз ударить больнее. В коридорах с ним здороваются чаще, чем с самим Баки. Кухня запружена людьми. Наташа стоит в очереди к кофеварке, перебрасывается с кем-то словами, улыбается входящим, прощается, приветствует; Баки бы очень хотелось быть Стивом Роджерсом прямо сейчас - сказать ей 'хорошая работа'; посетить тех, кто присоединился к ним и сказать им 'спасибо', быть душой компании, но его компанию обычно составляет винтовка и три ножа. Сливки? - спрашивает Наташа, и Баки молча пододвигает к ней свою чашку. Его не тяготит необходимость быть с командой - его тяготит необходимость быть ее частью. Кофе-брейк получается неловким и тихим. Он провожает их в какую-то пустующую комнату - много свободных пространств; должно быть, это задумывалось, как место для Брюса Беннера. Для Баки не задумывалось никакое место, кроме квартиры в Бруклине, рядом со Стивом; никто не ищет его там, в самом очевидном доме, на поверхности - и он не знает, куда оттуда уйти. Баки занимает его квартиру, его мотоцикл, его вещи, он надеется вернуть все это, протянуть в раскрытых руках, надеясь, что Стив узнает его - снова. Но этого не случится. Баки сминает эти мысли вместе с эспандером в ладони - когда-то он принадлежал Стиву, и, конечно, он синего цвета. Баки сминает в ладони миллион его отпечатков, наложенных друг на друга, сплетенных в узор. Здесь на столе нет ничего, кроме маленького флажка из металла на круглой подставке и горы бумаг, которые Баки так и не научился вовремя разбирать. Бумажная работа монотонна, он теряет часы, собирая слова, радуется тому, что нет потерь; прикладывает палец к сканеру личности, и отчет украшается его старой, размашистой подписью - Дж. Б. Барнс. Он думает - где они ее взяли? С каких документов ее скопировали? Зачем-то он пытается повторить ее маркером на чеке из супермаркета - бутылка 'эвиан' и красные Мальборо; пальцы не слушаются, ни черта не получается, даже живой рукой. Учиться писать заново смысла нет; Баки устало смеется, забрасывает мячик в первый ящик стола и гонит на байке всю дорогу от базы до Лонг-Айленда. Воздух нагревается и пахнет асфальтом, он пригибается к рулю, минуя блокпост (просто парень на мотоцикле; бионическая рука из Старк Индастриз) и мечтает о том, чтобы Стив сидел за его спиной, Стив, которого стошнило после того жуткого аттракциона - но с Баки он ездить никогда не боялся; их доверие было абсолютным. Стив обнимал его со спины, крепко, рассматривал какие-то дурацкие вещи, пытаясь перекрикивать шум, что-то говорил. Ему нравились мотоциклы, большие дороги, трассы; наверное, видел в этом какую-то романтику. Он мечтал путешествовать пешком, иногда перебиваясь попутками, и ночевать под открытым небом, завернувшись в рваное, подбитое молью одеяло, но астма не позволяла ему, и иногда Баки увозил его за город, ближе к океану, и они долго сидели, глядя на размытые портовые огни. Но без Стива мартовский Бруклин - довольно унылое зрелище; такое же унылое, как и сам Баки. Он распускает волосы, прячет резинку в карман; покупает газету просто по привычке, приносит домой, не читая, чтобы утром смотреть на нее, чтобы выбросить ее по дороге обратно на базу. Он включает музыку, позволяет ей залить квартиру вместе со скупым вечерним солнцем, отражающимся от блестящих окон новостройки; окна потухают рядами, свет движется вниз, достигает его окна и раскрашивает его бионическую руку в живой, теплый цвет; он не обращает на это внимание, долго стоит под душем, надевает старую футболку Стива с дурацкой надписью - наверное, чей-то подарок из чужой и прошлой жизни; Баки живет, не оставляя следов, все в этом доме выглядит так, словно Стив еще не вернулся с миссии, и когда он вернется, Баки скажет ему что-то типа 'чертовски долго я ждал тебя, Стиви, блядь'; Стив устало засмеется, повесит куртку на вешалку, привлекая его к себе одновременно, ткнется в волосы, дунет, фыркая, и Баки вцепится его футболку пальцами, зачерпывая ткань, любовь и время; Стив будет пахнуть чем-то далеким и смутно знакомым (тропиками, большой высотой, металлом), он приподнимет Баки, прижимая к себе еще крепче, поцелует его и ответит 'извини, Бак; мы опять победили'; ожидая его возвращения, на светлом обеденном столе в солнечных квадратах, разрезанных оконной рамой, лежит свежая газета, стоит его пустая чашка - просто белая, похожая на те, в которые наливали кофе в дайнерах симпатичные девицы в фартуках. Они со Стивом слишком много торчали в дайнерах и подвальных барах, Стив рисовал пальцем в рассыпанном по столу сахаре, Баки курил и рассматривал официанток; но это было очень давно, в другом времени, когда военный шоколад был чуть лучше на вкус, чем вареный картофель. В дайнеры для Баки путь заказан - только подвальные бары, из тех, где не принимают кредитки и не спрашивают удостоверение личности и нет металлодетекторов на входе. Даже стул напротив стула Баки не задвинут до конца. За окном - неизменность улицы, квазистационарный шум. Машины, люди, метрономы светофоров, волнообразное движение жизни; из громкоговорителя на углу власти просили людей со сверхъестественными способностями вставать на учет. После громкоговоритель утихал на десять минут и вновь начинал говорить; это тоже не менялось. Небо прозрачное, как обычно бывает ранней весной, когда в тенистых местах еще лежит снег, заваленный черными мусорными пакетами. Если бы люди вокруг знали, кто живет здесь, они бы попытались убить его. Они боятся таких, как он, или ненавидят их. Движутся в своем ритме и надеются, что все остальные движутся так же. Снаружи и внутри, все одно и тоже - текучесть против застоя; кофе остывает на столе, он добавляет сливки, встряхнув хорошенько банку, замечает, что осталось совсем немного - третья банка со смерти Стива; должно быть, он пьет много кофе. На его зыбкой темной поверхности сливочная пыль превращается в хлопья и оседает, как маленький грязный снег. Жизнь утекает сквозь пальцы. Из динамиков льется - мы дождемся тебя: мое эхо, моя тень и я. Баки согласен. Он намерен ждать Стива, хотя он знает, что это глупо и бесполезно. Ждать, чем признавать, что Стив умер, умер полгода назад, и каждую ночь приходит во сне, смотрит пустыми глазами, напоминая - на самом деле я умер. И ничего не изменилось, кроме как в сознании одного сломанного человека. Совесть или сознание Капитана Америки в нем твердит - проснись; выйди из анабиоза; измени хоть что-то, как это пытался сделать тот, о ком ты так тоскуешь. Стань кем-то; найди себе место, обозначь границы, вдохни и выдохни наконец эту бетонную крошку; но Баки почти не слушает свои мысли, он намерен ждать: год или семьдесят, и, конечно, он сделает это для того, чтобы сказать Стиву, устало целующему его - 'да, Стиви, мы тоже победили';. Это очень важно, потому что Баки не знает, сколько битв выиграть, скольких убить или пощадить. Он уверен, что если он сделает достаточно, то что-то сдвинется и придет что-то новое; может быть, это будет знакомая фигура в дверях бара или квартиры или базы, может быть, просто покой. Может быть, он придет, когда кончится хотя бы эта война: утихнут сирены, умолкнет громкоговоритель на углу. Баки задергивает жалюзи.