Project: if

Небольшой вентилятор на потолке лениво двигался по своей окружности, пытаясь разогнать неприятный запах разложения в помещении. Все стены комнаты были покрыты странной пылью и ржавчиной, но не тонким слоем, а будто бы какой-то гнилью, которая пыталась разъесть всё, на что она осела. Воздух в комнате был слишком тяжелым, и я с трудом сдержался от того, чтобы не закашлять от стоящей в воздухе пыли. Ещё отчего-то очень сильно болела голова, будто бы кто-то пытался завладеть моими мыслями. Что с этой комнатой? Как ни странно, однако картина над кроватью тоже была покрыта ржавчиной, только в этот раз были отчетливы видны пятна крови. Кажется, на картине было изображено озеро, но изображение было очень размыто, и поэтому было трудно не ошибиться в своих выводах. Как же здесь тяжело дышать... *** Стены кажутся родными. Он их видел уже, наверное, сотню раз. Каждый раз он скатывается по эскалатору вниз, будто бы в бездну, где всё знакомое, близкое, но в то же время чуждое — как и всё, что находится по ту сторону реального мира. Сон. Он не меняется в своём стазисе. Каждый раз события повторяются раз за разом — однообразно — в той же последовательности, что было до этого. В каждой детали, событии, шаге. Он знает, чем всё закончится. Отсюда нет выхода. Генри надеется, что возможно в следующий раз что-то изменится в этом, но оно такое же, как и прежде. Все детали одинаковы, будто бы разложенные декорации в забытом богом театре. Кто-то ведёт его по этому месту, не давая уйти ни на шаг от заложенного маршрута — открыты лишь те двери, которые позволено открыть. Он заблудился во внутреннем плане. Что-то не даёт уйти дальше, словно ключ, подсказка или зацепка даже. *** — Сегодня... уже пятый день, как я заперт в собственной квартире. Время — 7"21′. Ничего особенного не происходит. Это был следующий день за предыдущим. За предыдущим днём был другой. Одинаковые цифры. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять. Ноль. Они обозначали даты. И время. Смерти. Цепи на двери кажутся слишком реальными. Он дёргает их руками, но бесполезно — холодные звенья звучат, как колокольчики. Это выглядит тщетным. Его жизнь такая же. В голове мысли быстрые, мгновенные. Тауншенд не может найти выход из собственной квартиры. Прошло уже пять дней. Сейчас уже 7"25′, следующая смерть произойдёт через 4"11′. Он не хочет умирать. Я не хочу умирать тоже. — Сегодня... уже пятый день... Кнопки щелкаются просто. Слова повторяются. — Сегодня... уже пятый день, как я заперт... в собственной квартире время 7"21′... *** Первый шаг — создание идеи. Идея — это то, что наполняет содержание. То, с чего следует начинать путь. То, что является первопричиной и одновременно концом. Отсутствие идеи означает отсутствие смысла существования самой жизни. Ничего не существует, если ему не дали для этого шаг создания. Даже если это всего лишь одно слово, одно воспоминание, одна не сформированная идея — это уже то, что даёт начало жизни, которая может возникнуть где угодно, даже там, где не существует людей. Но если жизнь невидима только для тебя, то действительно ли она существует для всех? *** — Это просто мой сон. И к тому же очень кошмарный. Слова складываются по одному, из чужой памяти. Порою слышать очень больно — слова не дают дышать свободно, они сковывают смогом лёгкие. Окружающее видится плохо, размыто, а то и вовсе куском, словно штукатурка висит с потолка. Восстановление проходит успешно. — Ты думаешь, это просто твой сон? — Ну, если это не сон, то что это? Это... это... — В любом случае, я хочу выбраться отсюда, но я не могу найти выход... Генри помнит все последующие слова в точности, и он не прислушивается к ним. Взгляд пытается вспомнить детали окружения, но все коридоры — одинаковые. Они восстановили всё в общих деталях, но далеко от идеала. Здесь нет вешей, говорящих о том, какое это было в точности время, это мешает сконцентрироваться на происходящем. — Это просто мой сон, поэтому... Поэтому они могут сделать здесь что угодно. *** Он бы мог забыть об этом кошмаре, который снился ему каждую ночь. Он бы мог забыть его, если бы не бесконечный цикл действий, которые преследовал его здесь. Он просыпается от звонка телефона, который стоит на тумбочке рядом с кроватью. Он поднимает трубку, в ответ — лишь молчание. Он пытается спросить, кто это, но в ответ — всё то же молчание. Сначала он пребывает в растерянности и не понимает, кто ему звонит. Он ложит трубку, и не прошло секунды — снова звонок. Со временем оно начинает раздражать. И он даже в отчаянии отрезает шнур телефона ножом, который лежал на тумбочке рядом с телефоном. Будто бы специально, мелькает мысль в голове у Тауншенда, но раздражающие звуки всё равно не перестают беспокоить тишину комнаты. Тогда он просто выходит из комнаты. Всё выглядит так же, как и всегда — мрачно. Погода в Эшфилде в последнее время совсем испортилось, и Генри приходил от этого в отчаяние. Всё же, солнечные дни ему нравились гораздо больше, чем подобные туманные и неопределённые. Парень мог бы даже сказать, что он любит солнце. Однако сейчас Тауншенд лишь видел ставшее привычным хмурое небо, искрящееся полуденной скукой, да и одиноко проезжающие машины, которых в такое время практически и не было на улицах. Часы показывали время — 5"43′. Он привык вставать рано, так как порой, чтобы сделать необходимые фото для заказчиков, приходилось даже не спать ночами. А то и вставать в три часа ночи, позже отсыпаясь днём — такова была его непостоянная работа, которая могла потребовать его в самое неподходящее время. Он, конечно, мог бы и работать внештатным фотографом в каком-нибудь издательстве, пусть даже мелком, но он решил, что это не для него. Ибо в большей степени он ценил свободу, чем заработок. К тому же, у него не было семьи или девушки, так что он вполне мог прожить и случайной работой. В последний два года он осел в этом городе, так как устал от вечных путешествий. Какое-то время ему казалось, что путешествие — это лучшее, что он может сделать для себя, но позже он понял, что так не может продолжаться вечно. Рано или поздно ему пришлось бы где-то осесть и хотя бы попытаться начать жизнь заново. Или снова. Или не начать, а продолжить. В сущности, разницы в этих словах Генри для себя не видел. *** Призраки — это то, что является абсолютно реальной головной болью. Они следуют за тобой повсюду. Они не дают тебе расслабиться ни на секунду. Они пытаются тебя убить. Каждый раз. Когда ты пытаешься сделать шаг. Кладбище неудавшихся экспериментов. Генри никогда не пользовался метро. Он не знал, с чем связаны эти воспоминания, как и почему создались подобные условия для происходящего. В любом случае, это были только лишние вопросы, на которые он всё равно не получит ответов. Можно было абсолютно уверенно сказать, что запертые двери — это недостаток информации для реконструкции происходящего, основываясь на имеющихся воспоминаниях. Он может идти только там, где были ретроспективы, его или жертвы. Он может надеяться только на себя. Не быть поглощённым чужими кошмарами, пока не наступит окончательная точка — смерть. После смерти заканчивается всё, даже воспоминания. Это естественно. — Генри, я нашла выход. Иди к турникетам. Голос Синтии слышался далеко и очень слабо. Он не успеет спасти её. Это не его конечная цель. Он может делать что угодно, однако он не в силах изменить то, что уже свершилось. Каждый, кто попадал сюда, уже был мёртв. Это — всего лишь воспоминания. — Быстрее, быстрее! Это он! Он? Он?.. Эскалатор движется медленно. Генри хочет домой. Дом — это там, где ты можешь быть в одиночестве и тебя никто не будет беспокоить. Дом — это место, где с тобой будут разговаривать и спрашивать вопросы. Интересоваться тобой. Действительно. Он не знает, как свериться с временем. Что, если он опоздал? Кажется, это невозможно. Парень сходит с движущейся дорожки. В метро всегда светло, и ты видишь каждую деталь, даже если её не видно. Но это если бы здесь были бы детали — в реальности — то оно наверняка так и было. Он хотел бы узнать это наверняка, если у него была бы возможность. Сеанс завершен. *** Время — 9"58′. — А теперь к погоде. Сегодня к вечеру ожидается умеренная облачность, которая скорее всего исчезнет к следующему утру. Завтра будет хороший день с тёплой и солнечной погодой, которая сохранится до вечера. На выходных мы ожидаем такую же погоду, так что я надеюсь, что вы насладитесь своими выходными вне дома. Тауншенд выключает радио, отвлекаясь на посторонний звук у двери. Через глазок он видит свою соседку по квартире, которая не то с недоумением, не то с интересом разглядывает дверь. Смутно припоминая её, через несколько секунд раздумий он вспоминает её имя — Айлин. Он редко когда с ней встречался; а даже если они и сталкивались в коридоре, то парень только кивал в ответ на её приветствие. — Что-то происходит в этой комнате... Девушка стоит напротив двери, свободной рукой потирая лоб. Другая рука была в гипсе — это парень заметил точно — и ещё казалось, что один её глаз был несколько прищурен. И когда она успела сломать руку? Или что с ней произошло? — Что ты имеешь в виду? — знакомый голос прозвучал откуда-то поблизости. — Я слышала, что изнутри доносятся какие-то странные звуки... Мужчина, который говорил с Айлин, казался Тауншенду знакомым, но он не мог вспомнить его имени. — Ричард, ты ничего не видел из своего окна? — Нет... мне кажется, что всё в порядке. Возвращаясь к прошлой мысли, парень точно был уверен, что в последнюю встречу с Айлин было всё в порядке. Но когда происходила их последняя встреча, парень совершенно не помнил — может, день назад, а может и вовсю несколько недель назад. Порой, мужчина совсем плохо ориентировался во времени, а точнее — иногда он совершенно не знал, сколько времени прошло, пока он не выходил из собственной квартиры. — Парень, который живёт здесь... как он выглядит? — мужчина подошёл ближе к двери, пытаясь что-то увидеть через глазок. — Я знаю его имя и лицо, но... не более того. Это было правильным. Никто не должен знать о нём. Обменявшись парой слов о том, что Ричард поговорит с управляющим, мужчина ушёл сразу же, как закончился разговор. С другой стороны, девушка продолжала стоять напротив двери около минуты, прежде чем ушла в свою квартиру — судя по характерному щелчку, всё было именно так. Но перед этим... но перед этим она подняла какой-то странный листок с пола, который, похоже, лежал перед самой его дверью, и засунула его в свой карман. Тауншенд некоторое время ещё смотрит в глазок, но потом отходит от двери. *** — Что ты думаешь об этом? Парень пытался откашляться от сигаретного дыма. В ограниченном пространстве этот запах его порою начинал раздражать, а иногда и вовсе заставлял уйти на свежий воздух — иначе вся одежда провоняла бы табаком. Нет, он ничего не имел против этого, но это было уж слишком. — Можно пропустить следующую жертву, там отсутствует эмоциональный отклик. И останется только третий из последних, — за окном проезжает машина. — Таким образом у нас заканчиваются трупы. Собеседник в ответ только закуривает следующую сигарету, пытаясь сосредоточенно осмыслить услышанное. *** Лабиринт, сплошной и очередной. Стены, покрытые ржавчиной, пылью, впитавшие в себя запах изначального разложения. Генри помнил это место, как и человека, который всё время пытался найти отсюда выход, он спускался по лестницам то вниз, то вверх. Возможно, он пытался кого-то найти, парень никогда не мог понять, что или кого ищет этот человек. Возможно, он действительно пытался кого-то найти. Вниз, вверх, лестница, пробежка, дверь. Дверь, пробежка, лестница, вверх, вперёд, лестница, вниз. Очередные голые стены, коридоры, вода под ногами. Шлёп-шлёп, выстрел из пистолета, пинок по телу издыхающего монстра. Очередная лестница, очередная дверь. Длинный тёмный коридор и комната справа. Дверь и... неизвестность. *** Второй шаг — это визуализация образа. Даже если идея не имеет формы, то она всегда имеет границы, вне которых она перестаёт быть собой. То есть пользуясь правилом контрадикции, всегда можно понять, что исключает существование идеи, а что нет. Например, яблоко. Если оно как идея не существует изначально в реальности, то оно никаким образом не может влиять на этот мир, так как оно не существует в данном конкретном мыслительном плане. Чтобы абстрактное яблоко смогло повлиять на реальный мир, то оно как минимум должно обладать вполне конкретной формой в своём плане и определённым потенциалом. В данном случае, под потенциалом понимается любая сила объекта, способная изменить постоянное состояние стазиса конкретного места. Если на столе появляется яблоко, которого до этого на нём не было, то это автоматически нарушает состояние стазиса стола. В каком бы оно плане не было, до тех пор, пока стол может существовать в двух плоскостях — теоретическом, где есть абстрактное яблоко, и практическом, где данного яблока быть не может, — яблоко обладает потенциалом. Даже если потенциал нарушает стазис стола только в теоретическом плане. Но если яблоко способно вывести из стазиса стол не только в ретроспективе мыслительного плана одного отдельного человека, то это означает, что у яблока есть потенциал не столько в субъективном мироощущении, сколько в объективном. Даже если факт нарушения стазиса стола в практическом плане является лишь только определённой случайностью или шансом в один процент, нельзя доказать, что стазис был нарушен не яблоком, а чем-то другим. Или доказать, что следствием нарушения стазиса не было изначально то самое теоретическое яблоко. Мы можем не видеть многое, что влияет на нашу жизнь. *** Время — 6"23′. — Прошло ещё несколько дней. Я не уверен, насколько сильно результаты сдвинулись с мёртвой точки, но... в следующий раз я попробую сделать очередной шаг. Щелчок. Диктофон послушно показывает время записи — 8"01′. — Мне с трудом даются попытки создать окружение. Это отнимает слишком много сил, и я не уверен, действительно ли это необходимо. Шум отвлекает и не даёт в достаточной мере сконцентрироваться на происходящем. Щелчок. — Мне не хватает сильных эмоций, чтобы развить его. Последние жертвы были убиты уже с месяц назад, и с тех пор убийца пропал, будто бы чего-то выжидая. У меня возникает ощущение, что кто-то наблюдает за мной, но я не могу понять, действительно ли это так. Щелчок. — Полиция всё сильнее пытается скрыть факты о жертвах, и мне с трудом удаётся найти и получить доступ к местам происшествий. Один из последних жертв был убит в лесной полосе вблизи Сайлент Хилла — что бы это означало? Щелчок. — Убийства продолжаются. Я не могу понять, в чём проблема. Точнее, с этим связано слишком много странностей. Они не выходят из моей головы. Щелчок. Диктофон всегда помогал Тауншенду в любых его начинаниях. Не особенно задумываясь о прошедшем времени, он предпочитал жить настоящим, а не прошлым. И поэтому он иногда с трудом припоминал, что было даже год назад. Точнее, многие воспоминания о жизни давно смешались, а то и спутались, в его голове настолько, что он уже точно не мог сказать, где он был. А где не был. За несколько лет он побывал во многих местах. И Тауншенд мог наверняка сказать, что объехал всю страну с юга на север — по крайней мере, таков был начальный маршрут, а потом он уже и не помнил, насколько точно он ему следовал. Деньги, которые он когда-то собирал в школе на это путешествие, закончились не так быстро, как предполагал парень, но всё же неумолимо. Поэтому позже ему пришлось путешествовать в компании множества попутчиков, которых он встречал на своём пути. По крайней мере, рано или поздно Генри предполагал, что всё будет именно так. В школе он не выделялся среди своих сверстников, да и особенными талантами бог его не обделил. Своих родителей парень помнил совсем плохо, точнее, он совсем забыл о них со временем — кажется, он припоминал, что они у него были, а что именно тогда произошло — и произошло ли — он не помнил. Он точно знал, что по окончанию школы у него был фотоаппарат, небольшая сумма денег и свобода. Много-много дурманящей свободы, которой он хотел незамедлительно воспользоваться. Нет, его вовсе не привлекали ни наркотики, ни алкоголь, ни всякая другая дрянь. Его интересовала только свобода. Всего лишь свобода. Скорее всего, он сам сбежал от собственных родителей, когда он достиг возраста совершеннолетия, и ничего более примечательного в этом не было. Тауншенд об этом особенно не беспокоился — скорее всего, оно так и было. В конце концов, его никто не искал, как он иногда успокаивал себя. И в одиночестве ему жилось гораздо лучше, чем с кем-то рядом. Возвращаясь к реальности, парень смутно припоминает, что всю прошлую ночь он искал собственный фотоаппарат. Так и не найдя его, он ушёл спать. *** Прошло ещё десять дней. Несмотря на то, что Эшфилд, по сути, всегда являлся тихим городом, улицы будто бы опустели. Непрекращающаяся серия убийств, не пойманный убийца — слишком серьёзные причины, чтобы лишний раз не выходить на улицу. Маньяк не имел каких-то определённых предпочтений. Казалось, будто бы он готов убить кого угодно без особенной на то причины. Не было никаких улик, никаких зацепок, пусто. Такое не может сделать человек. Он бесследный. Парня мало беспокоило то, что здесь происходит, но с другой стороны всё могло выйти из-под контроля в любой момент, и поэтому он находился здесь. Несмотря на то, что он не уходил ни дальше десяти шагов от обозначенного места, он находился в постоянном напряжении — он уже давно отвык столько спать. — Чёрт бы тебя побрал, Уолтер. В ответ он слышит лишь только тяжелый вздох. Это действительно трудно. *** Он пришёл к очередному тупику. Но парень не хочет возвращаться в это место снова. Генри с безразличием смотрит в окно собственной квартиры. Из него видна всё та же панорама, что и прежде. Цепи на входной двери уже перестали его беспокоить так, как это было изначально — он всё равно ничего ровным счётом не может с ними сделать. Люди умирают. Точнее, было ли это людьми? Можно ли счесть жизнью то, что существует в определённом мыслительном плане, не влияя на реальность? Да или нет? Мужчина задаёт этот вопрос будто бы в пустоту, не ожидая никакого ответа. То, что уже мертво — нет смысла беспокоиться об этом. Их убили. Убили. Смерть. Для чего их убили или зачем это нужно? Это выглядит бессмысленным. *** Он просыпается резко, и чувства, оставшиеся после кошмара, все ещё пребывают где-то внутри. И первая мысль после пробуждения только об этом. Хоть Тауншенд и привык к бесконечной череде одного и того же сна, который снился ему в последнее время, но почему-то только сейчас он понял, что он больше не может видеть его. Точнее, теперь он просто боялся видеть его заново — по неизвестной ему причине — и от этого ему было не по себе. Ведь он никогда ничего не боялся. В тех мирах, где обитали монстры, или в тех снах, где обитали монстры, он испытывал к ним что угодно, но только не страх. Да, отвращение, ненависть, омерзение, тошноту, но только не страх. Генри не был уверен в том, что с ним всё в порядке. Хоть он иногда и сам считал себя несколько странным, но этому он никогда и не придавал слишком большого значения. Мало ли чего он о себе этот парень — говорил он себе. Но эти кошмары говорили об обратном. Один и тот же сон не может сниться столь постоянно. В тех же деталях, в той же последовательности, одному и тому же человеку. Теперь он не мог этого отрицать. Теперь у него не было иного выбора, кроме как принять этот факт. Хоть он и вовсе не хотел этого делать. Впрочем, он уже обещал себе попытаться разобраться в причинах этого. В конце концов, он бы даже и не вспоминал бы это, если для этого не было существенно причины. Но это было последнее, что его волновало в этом. Совсем глупый вопрос. Совершенно. Он хотел было уже встать с дивана, но потом передумал. Ему не хотелось сидеть в одиночестве на кухне, а уж тем более и в темноте. На улице стояла ночь, лил дождь, а сколько времени на часах Тауншенд точно не видел. Кажется, он никогда не ощущал себя столь плохо. И, похоже, что он банально перенервничал за всё то время, пока ему снится этот кошмар. *** Они обменивались записками. Это — единственный способ общения с внешним миром. Я всегда хотел исчезнуть. Раствориться в полихромном мире. Иногда мне кажется, что я хочу умереть. Эти мысли кажутся обыденными или, может, даже знакомыми не только мне одному. Но у меня никогда не хватит решимости, чтобы покончить всё это одним выстрелом. Я плыву по течению. Я думаю, я хочу уехать отсюда. В другое место. А потом ещё в другое. Я не чувствую себя в безопасности. Кажется, кто-то наблюдает за мной... всё это время. Я не знаю, что он хочет от меня, но он пугает меня. Он скрывается в тенях вещей, следя за каждым движением. Я не хочу больше видеть всё это. Он показывает мне эти убийства раз за разом. Я ничего не могу с этим сделать. Они умирают. Я не могу их спасти. Они умирают. Я всегда остаюсь наедине со своими кошмарами. Они умирают. Они умирают. Они умирают... Он не хочет знать, что происходит там. Там... это где-то, что казалось ему жутким сном. Но было реальностью. И только сейчас он начал понимать, что всё гораздо серьёзнее, чем он хотел в это верить. Он хочет вырваться на свободу. Он хочет умереть. *** Время — 16"01′. — Я потерял свой фотоаппарат. Сегодня передавали новости об очередной жертве, это... оказался один из моих соседей. Ричард Брайнтри. Его убили в собственной квартире при помощи электрического стула. И откуда он мог взяться там? Или, чёрт возьми, кем вообще был на самом деле этот Ричард? Тауншенд отвлекается на посторонний шум. Похоже, за стенкой что-то делает Айлин. Он слышит её шаги. — Это уже восемнадцатая жертва. Никого до этого не убивали в собственном доме. К тому же, я могу увидеть его комнату из своего окна. У меня возникает странное ощущение, будто бы я тоже могу быть в опасности. Или... не знаю. Меня беспокоит это. Времени всегда так мало. Если он умрёт прежде, чем успеет обмануть мир, то... что изменится для него? Он не хочет умирать тоже. С другой стороны, даже если бы он узнал бы правду, то это ничего бы не изменило. Уже не сейчас. Потому что всё закончилось, и всех тех мёртвых, которым пытался помочь, уже нельзя спасти. И хоть он пытался... и хоть он сначала пытался это сделать, у него ничего не получилось. Все его попытки спасти кого-либо оказывались бесполезными. Он этого не знал. Он ничего не знал о нём, кроме того, что он существует. Это есть их черта безопасности. Пока никто не пересечёт эту границу реальности, ничего не произойдёт. В конце концов, подобные эксперименты он оставил с тех пор, как он перестал путешествовать. И зачем он только вернулся к этому? Более важно другое. Тауншенд не может найти этот чёртов фотоаппарат, который куда-то пропал. *** Иногда кажется, что дверь — это крышка от гроба. Но на ней написано ничего, кроме «Не выходи. Уолтер». Генри чувствует, что отчаяние всё сильнее захватывает его. Сколько он уже здесь пробыл? Сколько ещё ему придётся ждать, прежде чем он сможет выйти из этой чёртовой квартиры? Неизменность со временем начинает раздражать всё больше. Все вещи покрываются пылью, но не меняются ни на йоту. Они стоят на своих местах и ничего не делают. Происходящее сводит с ума. Если бы здесь ничего не было, то может, это было бы к лучшему. Можно было бы писать на стенах. Каждый день видеть одни и те же слова. В сумасшествии. Одно и то же. Одно и то же. Утром писать всё больше и больше слов. Формулы. Даты и время. Это создаёт видимость наполнения жизни чем-то глобальным. Никто всё равно не увидит и не узнает, что на самом деле происходит. Умрите... умрите уже, в конце концов. *** Третий шаг — это создание внутреннего плана. Внутренний план является переходным звеном между реальностью и замыслом. Когда идея перестаёт быть чем-то эфемерным, но ещё не обрела форму, она становится вещью во внутреннем плане. Внутренний план не создаётся из ниоткуда. Это определённый мир, существующий сам в себе, он отрезан от своего создателя, он существует наперекор и мысли, и реальности. У него нет определённого местоположения. Тем не менее, его возможно достичь. Только... ...он не всегда там, где его ожидают увидеть. *** После долгих поисков он смог найти свой фотоаппарат. Почему-то он закинул его в сундук, в котором осталась куча вещей от предыдущего жильца этой квартиры. Парень ничего не знал об этом, кроме того, что он куда-то исчез. Найдя свой фотоаппарат и с облегчением удостоверившись, что с ним всё в порядке, Генри присел на пол, рассматривая последние сделанные им фотографии. Стоп. Время? Время... — Время — 22"59′. В последнее время я забываю делать записи, но... может, это уже не так важно? Я расскажу обо всём потом. Он не любил фотографировать людей. С этим у него всегда возникали проблемы. Точнее, проблемы с захватом нужного кадра. И поэтому парень зачастую занимался только городскими панорамами, ибо с ними у него всё получалось просто прекрасно. К примеру... те самые снимки, которые были сделаны когда-то в Сайлент Хилле. Кажется, он сделал эти снимки, когда он только начал своё путешествие. Впрочем, Тауншенд не был наверняка уверен в этом, и всё же кажется, что он не ошибался. Ему понравился тот город. Он выглядел спокойно и умиротворённо. Он бы даже был бы не против задержаться на более долгое время, однако нет. Осмотрев местные достопримечательности и сделав снимки, он уехал дальше, на север. А о самом городе остались только воспоминания. Много... очень много воспоминаний. И с тем человеком тоже. Надеюсь, с ним всё в порядке... надеюсь, что он все ещё жив. И даже если он хотел умереть. И даже если захотел бы умереть, он вряд ли позволил ему это сделать. Уж лучше самому, а не ему. Но всё это осталось в прошлом, однако теперь парень совсем впал в меланхолию. Хотя те старые фотографии все ещё остались у него где-то среди страниц одной из множества книг, он боялся снова всматриваться в них. ...Генри, конечно, не был уверен, так ли это, но, впрочем, возможность этого он нисколько не исключал. Несправедливость. Жестокость, равнодушие, злоба. Много-много эмоций. Никто из людей не мог быть идеальным. Никто из них не мог быть до конца невиновен. Каждый из них был гнилым изнутри, даже если в итоге всё могло оказаться иначе. Редкие люди, которым он иногда верил, оправдывали его взгляды, и этого было достаточно. А они — все они — были гнилыми. Даже кровь у них была чёрная... тёмная... тёмная и маслянистая. Мерзко. И вспоминая их лица, на них отражалось ничего из того, что он привык видеть в мёртвых. Ни спокойствия, ни равнодушия — только лишь разъедающую лицо гниль. И кровь их была чёрной. Да. Чёрной. Он ненавидел их за это. За их черноту. И понимал, что он был прав, хотя и страдал. Он хотел облегчить его вину за те убийства, которые он совершал не по своей воле. Он не был виноват в том, что не владел собой. *** Эта была... какая по счёту ночь? Одиннадцатая? Времени становилось всё меньше и меньше. Это естественный процесс. Он обещал себе, что вернётся назад, если ничего не получится. — Ты не боишься меня? Вопрос как минимум звучал странно. И нелогично. — Никогда. У каждого человека свои мотивы, которые движут им. И никто не идеален... даже я. Мы все можем ошибаться в чём-то, не можем быть совершенными во всём. Главное, что у нас есть единая цель и каждый из нас пытается что-то сделать для того, чтобы достичь её, — он на мгновение замолчал, прежде чем продолжил. — Я никогда не думал о тебе плохо. С чего бы это? — Действительно? — Я серьёзно. Что-то не так? — Нет. Ничего. Свет нарушает общую гармоничность молчания. *** Нет, он никогда не будет больше думать об этом. Он хочет именно этого. Он хочет видеть его собственные мысли в отражение происходящих событий. Он хочет сделать его таким же, как и он — стать таким же, как и он сам. Нет, он не позволит этому случиться. Мыслей нет. Вместе с мыслями уходит всё происходящее. Страница из книги кажется вырванной. Говорят, во сне буквы расплываются, но это реальность. В определённой мере любое происходящее — это уже реальность. И факт того, что ты мыслишь себя в этом времени, означает, что ты не во сне. Во сне нельзя осмыслить своё собственное присутствие. Отражение. В окне, при определённом угле, всегда можно увидеть своё отражение. Порою кажется, что когда ты смотришь туда, кто-то вглядывается внутрь тебя. Но это не ты. Это — кто-то другой. *** — Время — 1"15′. Это слишком долго. ...И, в принципе, он тоже какое-то время не понимал, что делать после того, как их пути разошлись. Когда Тауншенд решил начать новую жизнь несколько лет назад, он втайне надеялся, что забыть можно обо всём. Даже о прошлом. Но в итоге он ничего не смог изменить — он был одинок, он остался одинок, он уже просто не мыслил себя без него. Возможно, он просто привязался к нему. Привязался настолько сильно, что до сих пор не может избавиться от этого. От этих воспоминаний, от тех долгих ночных разговоров, от тех чувств. От этих кадров, когда он держал фотоаппарат дрожащими руками, пытаясь преодолеть чувство рвоты внутри. Конечно, он боялся. Конечно, он хотел всё бросить и сбежать, а потом... он просто не мог не нажать на кнопку. Щелчок, вспышка, изображение. Будто бы не случилось ничего страшного, но он понял, что именно тогда он преступил грань. Он не должен был этого делать, он не должен был идти на поводу собственных желаний и интереса. И возможно — он не должен был слушать его, но... в конце концов, он не смог отказаться от этого. Тогда, когда он впервые сделал фотографию мертвеца, он хотел рыдать навзрыд. Разумеется, самому парню бы никогда не хватило бы смелости убить кого-то. Но он убивал... не по собственной воле, но всё же — убивал. Парень понимал, что ему приходилось гораздо труднее. И поэтому он хотел облегчить его ношу, но тот отказывался. Тауншенд просто не хотел признавать этого факта. В конце концов, он видел. Он видел всё — его злость, раскаяние, жажду, преодоление, страсть — он знал, что он не виноват в смертях. Даже если он и убивал их. Да, он оправдывал его. Он пытался понять его, хотя этого у него никогда не получалось. И единственное, что он смог сделать для него — быть рядом с ним в моменты убийств. Порой это было абсолютным насилием над собой — смотреть на то, как на твоих собственных глазах умирает человек, его предсмертные слова эхом навечно раздаются в голове, а потом из его тела выливается кровь, а ты всего лишь смотришь на него, из глаз текут горючие слёзы, ты и сам хочешь кричать так же, как и он — беспричинно — а его лицевые мышцы содрогаются в судорогах, его конечности странно барахтаются, а потом тело замирает, а ты всё стоишь и не можешь успокоиться. Беспричинная внутренняя истерия, хочется убежать, но не можешь, он уже ничего не может тебе сделать, а ты смотришь то на убийцу, то на жертву — и они оба молчат. И когда он в первый раз увидел его таким... да, он втайне хотел убежать от него, но какими-то неведомыми усилиями он смог остаться на месте. Только ему было холодно, он хлюпал носом, он казался себя настолько жалким и ничтожным, что в любой момент он хотел просто закрыть глаза и навсегда забыть обо всём, что он только что видел. Будто бы мёртвый — живой, а всё это жуткий сон. Тогда Тауншенд от пережитого шока не мог отойти несколько часов, хотя он был рядом с ним и даже укрыл его своей курткой, чтобы парень быстрее согрелся. Но он лишь мог смотреть на него, на его лице было несколько капелек крови, и вся его одежда тоже была в крови, а его взгляд молчал, уголки губ были опущены, он ничего не говорил, только лишь смотрел куда-то в сторону. Что он мог ему сказать? Что он мог ему ответить? Сказать, что это... сказать, что он не понимает, зачем он это делает? Не понимает, ради кого он это делает? Не понимает... ничего не понимает. Он ещё долгое время не мог успокоиться, а потом, когда он, весь дрожа от внутреннего холода, смотрел через объектив на всё того же человека, который теперь больше не был живым, ему казалось, что всё закончено. С трудом нажав на кнопку, услышав вспышку, он бессильно опустил руки. Свобода... именно такой был вкус у той свободы, которую он искал. Свобода смерти — это грань, после которой жизнь теряет весь прежний смысл. *** Часы не имеют значения. Время — условная величина. Когда ты не существуешь... когда никто не знает о твоём существовании, это равноценно тому, что ты не существуешь и вовсе. Существование — это то, что можно доказать, пока о тебе знает хотя бы один человек, способный доказать сам факт твоего нахождения рядом с ним. Если предположить, что никто бы не знал, что в квартире 302 кто-то живёт, то фактически исчезновения Тауншенда можно было счесть абсолютно несуществующим. Разве может исчезнуть то, что изначально не существовало? Так и здесь. Абстрактный Генри, запертый в квартире 302 — он существует там, где его существование невозможно доказать. Что бы не происходило в месте, существование и нахождение в котором нельзя доказать практически, это нельзя назвать действительно произошедшем в реальности или сколько-нибудь повлиявшим на реальность. Переменной подобного места или человека можно назвать любым другим словом — к примеру, богом — но факт остаётся фактом; нельзя доказать, что Тауншенд, убитый в квартире 302, умер из-за того, что он в тот же момент погиб в абстрактном месте, не существовавшем в реальности. Нет... он не должен думать так. Генри был уверен в этом. Если он будет думать о том, что Тауншенд однажды умрёт, то теоретически и он умрёт тоже. Место, созданное чужим подсознанием, существует за счёт того, что оно сформировалось вследствие достаточного потенциала объекта. В дальнейшем... ...вполне вероятно, что потенциал просто создаёт реальность. После создания любой вещи она не может исчезнуть в никуда. Это было бы неправильным. *** Сам же Тауншенд точно не помнил, о чём он думал в те дни. После этого он не мог есть несколько дней. Всё время мерещилось это ужасное мёртвое лицо, тупой взгляд которого был уставлен в пустоту. К счастью, всё то время он проводил в дороге с ним, и он изредка сочувственно смотрел на него, кажется понимая, что пережил в те моменты парень. Он не задавал лишних вопросов, он ничего не говорил, всё время смотря на дорогу. После того путешествия у него все ещё остались эти фотографии, где были изображены его жертвы. Их было около 13, а может и больше; кажется, он даже некоторые потерял или... спрятал в других местах — да чёрт их знает — но больше у него сейчас и не было. Он лишь мог только вспоминать о том, что произошло тогда. — Генри? Когда он услышал собственное имя, Тауншенд вздрогнул, но потом понял, что кроме него в комнате никого нет. Это ему просто показалось. — Время... сейчас около трёх часов. Включая погрешность, я должен... За окном, возле метро, стоит человек. Он видел его. Раньше. Он отдал один из своих диктофонов ему — он говорил что-то про побег из дома. — Я должен... должен... нет? — Тауншенд все ещё не отрываясь следит за происходящим за окном. — Что он сказал? Чёрт, где-то об этом должна была быть запись... Сглотнув накопившуюся в горле слюну, парень выключил диктофон. Вряд ли он им воспользуется в ближайшее время, хотя с того времени эта вещь стала для него ужасно важна, если даже не жизненно необходима. Отчего-то парню начинало казаться, что он забывает всё и что когда-то от его воспоминаний останется ничего, кроме... настоящего. Будто бы что-то пожирает его память. Он уже ничего не знал. И ничего не хотел знать. *** Четвёртый шаг. Он всегда индивидуален. Несмотря на то, что он предполагает обретение идеей физической формы в том плане, в котором она существует, это может произойти не только одним определённым путём. Известны случаи, когда этому способствует травматические обстоятельства реальности — обычно это различного рода психические потрясения — и в таком случае идея может приобрести угрожающие формы. Такой случай уже был зафиксирован в прошлом. Его повторение в будущем крайне нежелательно. *** Очередной круг времени требует повторения. Повторение... повторение сеансов... Нет, нет, нет... — Мы можем найти выход. Нам нужно больше времени. — Времени? Какое, к чёртовой матери, время?! — Генри выходит из себя. — Это всё бесполезно. Это уже бесполезно. Это невозможно... это просто невозможно... Он не знает, что сказать на это. *** Осталось три дня. Следовательно, ещё три ночи — и эксперимент можно признать неудачным. Он не может идти на большие жертвы. — Мы должны убить его. — У нас нет другого выбора, кроме как убийства? Серьёзно? Мне кажется, этого уже более чем достаточно. — Тот, кто приведёт нас в рай с окровавленными руками... Здесь не может быть другого выбора, как бы ты этого не хотел. — Мы не можем... оставить его? Забыть об этом всём, будто бы ничего не было? — В таком случае, до него доберётся Уолтер. Это произойдёт рано или поздно, даже если он не хочет этого. Со временем он заметит происходящее, но пока что он не знает, где искать. Парень замолкает, но в голове все ещё бьётся мысль о надежде на лучшее. Всего лишь три дня. *** Комната с фотографиями. Множество фотографий, прикреплённых прищепками об обычные бельевые верёвки, которые пересекали всю комнату, будто бы плохо сотканной паутиной. Единственный источник света находился в другой комнате, но и его силы едва ли хватает на то, чтобы увидеть то, что было изображено на снимках. В комнате было тихо, подозрительно тихо, но здесь не было никого, кроме него. Он помнил это место в мельчайших деталях, даже более того — запахах — но это не мешало ему каждый раз обнаруживать здесь что-то новое. Это было удобно. Практично. Все стены, которые были покрыты множественными газетными вырезками, все верёвки, на которых были развешаны фотографии — Тауншенд никогда не любил подобные интерьеры, потому что они вызывали у него неприятные чувства. По привычке, по идиоматической рефлексии, парень привык к подобным вещам. За всё недолгое время, когда он проработал по своей специальности, он видел многое. Парень точно не знал, что было на месте этой комнаты в прошлом. К тому моменту, как он въехал в квартиру, она была заперта. Ключ обнаружился в сундуке. Сама комната представляла собой обыкновенное пустое помещение, которое, вероятно, служило складом или планировалось под какие-то другие нужды. Отчего-то окна в комнате были заколочены досками, возможно эта комната планировалась под что-то другое. Отчасти поэтому он и не имел желания уходить из этого места, пускай оно неизменно саднило душу мужчины тем фактом, что он ненавидел этот антураж. В противоречие ненависти он не мог не возвращаться сюда; только здесь Тауншенд себя чувствовал спокойно и размеренно после первых минут неприятия собственных воспоминаний. Это было сродни самобичеванию, одиночеству или даже большему — откровенному сюрреализму, которым иногда был поглощён мужчина в своих мыслях. Всё же, вдохновение его было лишь в воспоминаниях — но не в настоящем и не в будущем. Так и здесь — ожидая всё те же слова, которые вдруг пронесутся за его спиной, обдадут уходящим пониманием происходящего и физическим ощущением крепкого страха в личностном нутре лягут рукой на плечо — он хотел вновь ощутить те же чувства, что он испытал в прошлом. Тогда он не знал, чем всё могло закончиться, и поэтому лишь только мог поверить в чужую искренность и внутреннюю чистоту. Собственно, он не ошибся; он действительно сделал единственно верный выбор из всех возможных, хотя сейчас он понимал, что тогда он совершил самую большую ошибку в своей жизни. Не то чтобы парень мог что-то понимать в то самое время — он и сам себя убеждал в том, что он тогда ничего не мог понять правильно — Генри не мог избежать размышлений об этом. — Время 13"05′. Сеанс начинается. *** Пятый шаг. Документальные свидетельства отсутствуют. *** За обретённую вечность он мог бы вспомнить бы всё в мельчайших деталях. Всё своё немногочисленное прошлое, даже последние дни своей жизни, пока он не очутился здесь — точнее, пока он не заметил, что он просыпается в одном и том же месте. Это было привычно — каждый раз просыпаться на собственной кровати и в собственной квартире. Теперь он больше не просыпается. Потому что парень больше никогда не спал; ему и не хотелось спать, в этом и не было никакой необходимости. Как и не было необходимости пытаться выбраться из этого места, ибо из него нет выхода. А потом, после того, как ему пришлось пройти через кошмарный сон, в котором он когда-то пытался выбраться из своей квартиры, он хотел зажить спокойной жизнью. В конце концов, все жертвы так и умерли на его глазах. Но что-то всё равно было не так, точнее, было похоже, будто бы вовсе ничего не закончилось. Или... он что-то не учёл в своих расчётах. По крайней мере, теперь он мог спокойно спать в своей комнате. Возможно, память о том, как он путешествовал по параллельным мирам, была ещё слишком живой, и поэтому он и ощущал затаённый ужас в этих каменных стенах, а может всему виной было то, что квартира была навечно затеряна где-то между реальностью. Он этого точно не знал, но с того момента ему начало казаться, что его жизнь постепенно начинает рушиться. Не было никого или ничего, зачем он хотел было остаться в живых. Не было ни неоконченных дел, не было ни человека, ради которого он хотел бы жить, ничего. Тут было отчего-то спокойно, а может и слишком тихо, ему тут нравилось, так почему бы... ...не стереть своё существование из реальности? *** — Время 4"01′. Парень инстинктивно тряхнул головой, отгоняя от себя эти мрачные мысли. Сев на пол рядом с кроватью, он вновь бросил взгляд на пачку газетных вырезок — совсем свежих, судя по датам — уже было протянул руку к ним, но в последний момент отдёрнул руки от стопки, будто бы от огня. Генри обжёгся; и не скажешь это в привычном смысле слова, скорее наоборот. В действительности всё было сложнее. Генри понимал это, но вряд ли бы осмелился смотреть на произошедшее когда-то давно с другой стороны. Всё осталось в памяти Тауншенда слишком чётко, слишком обстоятельно, чтобы он мог сомневаться в том, что всё могло происходить иначе. От этого зависело многое, слишком многое. Если бы не эти мысли, то, возможно, он бы даже никогда не вспоминал о том, что произошло когда-то по случайности. Или не совсем случайности. Память изредка подводила парня в самые нужные моменты, как сейчас — он уже плохо помнил о том, о чём он размышлял ранее и насколько он был виновен в произошедшем по собственному мнению. Позже он, конечно, мог вспомнить о том, что он забыл, но обычно этого не происходило. В конце концов, это место — всего лишь воспоминания, которые внимательно и скрупулёзно составлялись парнем в течении нескольких лет. В мельчайших деталях, каждую ночь; он уже и не мог мыслить свой сон без этого необходимого ритуала, когда он пытался найти здесь что-то. Что-то, что оправдало бы его, или что-то, что искупило бы его вину. Но этого здесь не обнаруживалось попросту потому, что здесь этого не было. Однако парень не отчаивался, а продолжал верить в то, что это не столь бесполезно, как может показаться на первый взгляд. *** Он должен умереть. Это было бы идеальным планом, если бы он знал, как воплотить его. Тауншенд сверлит взглядом стену. Должен быть способ легитимно обмануть мир таким образом, чтобы твою смерть повлекло нечто постороннее. Для этого он должен был умереть в реальном мире, но если он сделает это сам, то это будет равноценно, что весь план в итоге провалится. Нужен определённый спусковой крючок, который позволит привести к смерти тело, пока сознание находится в другом месте. Должен быть выход. Он не может сдаться тогда, когда он уже так близок к цели. *** — Время... 00"05′. Наконец успокоившись, мужчина лёг на кровать. Он ненавидел это место, но оно ему было чудовищно необходимо. Даже если и ради этого приходилось страдать, всё время выслушивая этот голос, который запомнился ему на всю жизнь. В конце концов, он был единственным, в ком парень действительно нуждался. Или немного иначе — в чьих словах он нуждался. Улыбке, взгляде — даже если это и было бы то самое равнодушие и холодность, но Генри это было безразлично. Лишь только слова. Пара слов. Или понимание. Он бы вновь почувствовал его присутствие своей спиной, как тогда. И может, всё бы могло измениться. Но оно не изменится, если только вспоминать об этом. Тауншенд прекрасно понимал, что прошлого не вернуть. Будущее не существует. Это реальность. Неизменная и постоянная. *** Искупление приходит, словно ниоткуда. Это как судный день. — Мистер Тауншенд... вы не готовы принять собственное наказание? От преследующего голоса за спиной парень шарахнулся от двери. Услышав пистолетные выстрелы и чьи-то болезненные стоны, он быстро начал дергать заржавевшую ручку, которая никак не хотелось поддаваться. От страха у Генри пересохло в горле, что он начал пытаться найти другой путь для отступления, но безуспешно. Как назло, все остальные двери были заперты, и только первая давала какую-то надежду на то, что замок мог чудесным образом окончательно сломаться, чтобы он смог открыть дверь. Но кроме пистолета в руках у него ничего не было, а тратить драгоценные патроны на подобное ему было просто жалко. Но у него не было иного выбора. — Мистер Тауншенд, я не хочу сделать с вами что-то плохое... в отличие от него, — знакомый голос звучал где-то ближе, и это окончательно убедило Генри в том, что у него нет другого выбора. Со второго выстрела замок наконец-то сломался, и мужчина вломился в открывшуюся комнату, по пути больно стукнувшись плечом о странно торчащую из стены железную трубу. Зашипев от боли, парень с отчаянием начал озираться по сторонам в поисках спасительного отверстия, но его нигде не было. Только лишь разбросанные по всему полу хирургические инструменты и труп монстра. Как он мог оказаться пойман в этой временной петле? — Никто не уйдёт от его правосудия... *** — Время 4"23′. Я так и не увидел солнечного света. Голос в голове становится всё сильнее. У него начинает раскалываться голова, что от этой боли усиливается ощущение тошноты внутри. Воспоминания следуют за друг другом постоянно, картинами, лицами. Они перестают пугать. Понимание происходящего становится всё тоньше и тоньше. Генри протягивает руку к пистолету. Голос говорит, что единственный выход к свободе от страданий, который преследуют его с того момента, как он оказался заперт в квартире. Он не может выйти оттуда уже вторую неделю, он не может ничего сделать с этим, рано или поздно он просто умрёт. Его убьют тоже. Это путь наименьшего насилия для всех. Ощущение железа во рту неприятное. Руки трясутся, и даже если закрыть глаза, то ничего не исчезает. Реальность продолжает его сводить с ума постепенно, с каждым днём — он больше так не может. — Тауншенд... спасибо тебе за всё. Палец нажимает на спусковой крючок. *** Город вымирает на протяжении ночного времени — ни света, ни насекомых, жужжащих вокруг дребезжавших источников, ни фонарей. Парень сразу заметил, что с этим городом что-то не так: слишком запутанный, сходный с лабиринтом острова Крита, на вид он казался одним из многих захолустных городов, живущих тихой жизнью. Казался до тех пор, пока ты в нём не начинаешь заблуждаться. Он задерживался. Мысли — давно привычные, но оставленных далеко позади — теперь текли в своём направлении без каких-либо преград. Чем бы всё это не закончилось, теперь это неважно. Дверь машины открывается неожиданно, и осенняя прохлада вскользь проникает внутрь кабины. — Тебя долго не было. Что-то случилось? — Непредвиденные обстоятельства. Он покончил жизнь самоубийством. Он на мгновение не может найтись, что ответить на это. — То есть он действительно покончил жизнь самоубийством? — Похоже на то, — дыхание собеседника тяжелое и сбитое. — В любом случае, он мёртв. Он не оставил за собой никаких следов. Это было не то, к чему он готовился. Теперь он не может с уверенностью сказать, что произошло. И с другой стороны, главный вопрос оставался прежним — мог ли он знать что-то об этом или нет? Теперь об этом уже никто не узнает. — Я думаю, нам пора возвращаться, пока не обнаружили его тело. Я уже устал находиться здесь и ничего не делать. Мы обсудим всё это подробнее позже. Через минуту всё становится как прежде. Будто бы ничего не было. *** Ключ в замке проворачивается свободно, легко. Мужчина на мгновение медлит с тем, чтобы открыть дверь, но в итоге всё же проходит внутрь. Несмотря на то, что ожидания от этой встречи были далеко не лучшими, на самом деле всё оказалось до странности лёгким. Воспоминания о прошлом выветрились из головы, и будто бы больше не имели никакого влияния над ним. Может, это было действительно то, что ему было необходимо. Салливан стоит в центре квартиры 302, которая некогда имела для него самое большое значение. Теперь это ощущается совершенно неважным. Прошёл уже год с того момента, как здесь покончил с жизнью Генри Тауншенд. Уолтер никогда не видел его в лицо, но со слов Айлин он выглядел как хороший человек. Этого было достаточно, чтобы мужчина чувствовал некоторую толику сожалению к нему — всё же, у него должна была быть какая-то весомая причина, чтобы пойти на такой шаг. Полиция сказала, что труп был крайне сильно изувечен, но причиной смерти было огнестрельное ранение в голову. Смерть наступила не сразу, но главный вопрос состоял в том, кто и зачем изуродовал тело. Основной версией до сих пор оставалось, что кто-то заставил покончить его жизнь самоубийством. Но для чего тогда было необходимо уродовать труп? Загадка. После этого наступило затишье, и убийства внезапно прекратились. Несмотря на то, что убийца так и не был пойман, после самоубийства последнего жильца комнаты сюда не заходил никто, кроме полиции. На данный момент управляющий хочет снова попытаться сдать квартиру, несмотря на её дурную репутацию, но для этого нужно было осмотреть её на предмет возможных оставшихся личных вещей погибшего. И, разумеется, никто не хочет заходить в эту комнату. Кроме Салливана, разумеется. — Они уже давно сняли с тебя все обвинения, Уолтер. Ты слишком сильно волнуешься об этом, — таковы были слова Айлин после его резонного замечания, что он был один из подозреваемых в этой серии убийств. Впрочем, какая разница, что было в прошлом? В комнатах ничего не выделяется, кроме толстого слоя пыли на мебели. В спальне, где был найден труп, всё было старательно затёрто — никаких следов крови или чего-то другого. На столе пусто, а окна занавешены тяжелыми шторами. Одна из дверей в квартире оказалась запертой, но, наверное, это и к лучшему. Он всё равно не знает, что в ней находится. На полках стоят книги, но ничего из них ему неизвестно. Мужчина никогда не увлекался чтением, и поэтому он даже не прикасается к ним. На небольшом столике возле дивана стоит небольшая рамка с фотографией. На ней было изображено двое мужчин, один из которых, похоже, был тем самым Генри Тауншендом, жильцом этой комнаты, но второй из них казался Уолтеру знакомым. Но откуда? Повинуясь странному порыву, он открывает рамку и вынимает фотографию. На обратной стороне написано лишь одно предложение. Я надеюсь, однажды смерть снова сведёт вместе наши дороги. Г.Т.