fade out again

radiohead – street spirit

Когда на улице дождь, а в холодильник осталось разве что привесить старую компьютерную мышь для пущей натуральности, Лухан идёт в круглосуточный лапшичный магазинчик и просит уже знакомого паренька за прилавком заварить ту, что подешевле, но не самый отстой. После Лухан прячется за козырьком кепки и для надёжности – под плёночным полосатым навесом у выхода, и пару раз обжигает язык. Нетерпеливый, да и живот говорящими китами обзавёлся – но ждать в школах и университетах не учат, поэтому в голове пусто, а язык горит. Погода косит под кретина, а Лухан от неё не отстаёт – вместо того, чтобы пойти домой и пялиться в монитор, залипая на очередную порцию забавных видео от друга-анимешника, он решает пошататься по городу. В хлопковой кофте без капюшона, старых кедах и лишь с одной защитой от затяжного дождя – кепкой. Впрочем, он никогда не относил логику к своим сильным сторонам. В дождливую погоду либо сидеть у окна с книжкой (аудио в наушниках, как вариант), либо бродить по промозглым улицам с плеером и перемешанным плей-листом. Лухан оставляет позади ещё один квартал, поворачивает направо, натыкается взглядом на быстро идущих к притормозившему у бордюра такси мальчишек (выглядят на старшеклассников), наблюдает, как такси исчезает в путанице улиц, оставляя после себя хаос в луже. Вода стекает к решётке всплесками, наплывами. Лухан сам не замечает, как проводит параллель – вода из лужи и Сехун. С логикой и правда проблемы. Сехун появляется в жизни Лухана тоже наплывами, всплесками, – появляется тогда, когда ему самому заблагорассудится. Будто у Лухана нет планов, нет жизни – своей жизни, – нет каких-то приоритетов, желаний, чувств. Может, он для Сехуна что-то вроде любимой игры – всегда играть в неё чисто физически невозможно, хоть и нравится. Может, он для Сехуна что-то вроде ненужного старого школьного рюкзака – натыкаешься на него постоянно, а выбросить почему-то жалко, сентиментальность и всё такое. Лухан подсчитывает, как давно они виделись в последний раз, не удовлетворяется собственными подсчётами и заруливает к лестнице сбоку какого-то из домов. Перила мокрые, а ступени пыльные, сухие, крыша не пропускает лапищи дождя на старый металл. Лухан без интереса оглядывает свои пальцы – под ногтями грязь, не стоило ковырять стену, когда решал, куда идти на одном из перекрёстков, – улыбается и достаёт из пачки сигарету, слегка сминая у фильтра, случайно. Закуривает и поднимается по ступеням, усаживаясь на десятую или около того, он не следит за количеством. Плеер выдаёт какую-то песню, что начинается с гитарного перебора, а спустя пару строк Лухан узнаёт группу. Самое время слушать дух улиц, сам себя мысленно подкалывает Лухан и достаёт телефон из кармана джинсов, ухитряется сделать это, не вставая с места. Зарядки больше тридцати процентов, а времени больше в ночь – половина второго, и сейчас, по-хорошему, он уже должен ворочаться под одеялом и пытаться уснуть. Но Лухан слушает дождь бусинами по крыше – усиливается, кажется, – курит свои привычные крепкие сигареты и совсем не чувствует желания двигаться с места. Впрочем, он тут же ловит ассоциации и мысли – ему не хочется двигаться вообще. Вперёд, по жизни; к постоянству, в отношениях; к самосовершенствованию, как к цели. Иногда так вообще хочется лишь лежать на полу, повернув голову вбок, закрыть глаза и ни о чём не думать. Сейчас, на лестнице под крышей и с меланхоличной песней в наушниках, Сехун кажется таким далёким. Будто не живёт в этом городе, в этой стране, на этом континенте. Или будто Лухан его даже не знает. Впрочем, знает ли Лухан его вообще, тот ещё вопрос. Сейчас весь мир кажется далёким. Словно нет ничего, кроме следующей песни, следующей сигареты, следующего вдоха и следующей дроби особо крупных капель дождя по краю крыши. Лухан думает о всяком разном, но всё размытое, неопределённое, отчасти непонятное – как и вся его жизнь, кажется. В итоге он крутит телефон в руках пару минут, а потом очухивается, встряхивает головой, разблокировывает клавиатуру и нажимает последний номер из журнала исходящих. Сехун не отвечает, зато безэмоциональный женский голос предлагает оставить сообщение. Гудок – а Лухану сказать нечего. Смотрит на дорогу, на взрывающиеся по асфальту водяные бомбочки с небес и не может ухватиться хотя бы за одну, любую мысль в голове. Разбегаются по углам, прячутся под раздражением, подталкивают на первый план упрёки и недовольства. А ещё камень – который постоянный, Лухан его никак сбросить не может, – в груди ворочается, поднимается к горлу, перекрывая слова и доступ воздуха, и давит на стенки так, что аж больно. Лухан кривится, вдыхает полной грудью и понимает, что молчит уже секунд двадцать. Лухан говорит «я, блять, тебе совсем не нужен» голосовой почте и жмёт на отмену. Опускает лицо вниз, а руки между коленями и тоже – вниз, безвольно, телефон лишь удерживая, а то ухнуть его на ступени было бы глупой неосторожностью и новой причиной увериться в том, что день (месяц, год) выдался неудачным. Лухан искренне считает себя мусоринкой на рукаве футболки – такую, если и заметишь, то значения не придашь, сама слетит. Лухан искренне считает себя игрой – в которую играют редко и пусть и с удовольствием, но с недостаточной отдачей. Лухан искренне считает себя никем – для Сехуна, по крайней мере. И вроде бы и чёрт с ним, пусть хоть в квадрате и в кубе пустое место, лишь бы не терять Сехуна совсем, окончательно или даже чуть-чуть. А бывает, что с ума сойти можно, как хочется знать – нужен ли. С ума сойти, как хочется. Если нужен – почему тогда всё не так, всё совсем не так, как должно быть. Ни стабильности, ни гармонии, ни черта. А если нет – почему тогда не сказать прямо. Почему просто не поговорить об этом, поговорить – не игнорировать, чёрт возьми. Сехун всегда всё переворачивает с ног на голову, а серьёзные разговоры даже не могут начаться. Сехун всегда появляется не вовремя, не предупреждая, не отвечая на вопросы. Сехун всегда остаётся собой и в жизни не подумает подстроиться под кого-либо. Лухан, полный ноль, мусор, игра, что угодно – готов подстраиваться, добиваться, принимать решения, искать выходы, забывать прошлое. Вот только кому это нужно. Май в этом году дождливый, а Лухану только на руку. Когда он подходит к своему дому, всё-таки решив положить в холодильник старую компьютерную мышь, дождь уже давно уполз куда-то на запад, а с востока расползается огненная лавина нового дня. Встречать рассвет совсем не хочется – хочется только лишь упасть на пол, повернуть голову вбок, закрыть глаза и ни о чём не думать. И, может, потом уже прочитать сообщения, ответить на звонок и послать Сехуна к чёрту. А ещё позже слушать извинения, смотреть в окно и всё-таки встречать рассвет. Небо захватывают светлые краски – будто художник пролил воду на синеву, или мажет огромной беличьей кистью, желая окрасить всё в более светлый тон. С горизонта уже полыхает ярким, лучистым, прогревающим – Лухан щурится и отходит от окна, чтобы поставить турку на специальную подставочку и включить газ. За дверью седьмой квартиры сонный Сехун, нерешительно мнётся, едва не взрывается извинениями и коротко дважды жмёт на круглую кнопку. Лухан, как всегда, на звонок вздрагивает, но даже не оборачивается и не реагирует никак. Видеть Сехуна не хочется – дней пять, пока не отпустит накопленная обида и горечь. Если горечь, конечно, отпускать вообще способна. Сехун нерешительный, но настырный – звонит снова, три раза, два, снова три. Лухан снимает турку с плиты, откидывает ладонью чёлку со лба и думает о том, что надо бы попробовать покраситься в платиновый блонд. Интересно, ему пойдёт или не очень. Когда Сехун снова тянется к кнопке звонка, Лухан уже раздражается так, что жарко становится, и пальцы непроизвольно дёргаются, в кулак сжимаются. Умеет же Сехун бесить, честное слово. Но дверь открыть всё же надо – во избежание новых гудений звонка. Сехун бочком проходит в прихожую, не сразу разувается и смотрит из-под чёлки на манер провинившегося щенка. Лухан чувствует, что ещё чуть-чуть – и он размякнет под этим взглядом, и лишь по этой причине сбегает на кухню. Конечно, не просто так – здесь кофе, любимая белая кружка и солнечные лучи, радостные, по столу прыгают. Лухан замечает в одном из них вялое движение пыли. Надо будет устроить уборку. Сехун усаживается на край кровати, а Лухан – на пол, спиной к шкафу-купе, и кружку опускает рядом с босыми ногами. Горячо слишком. Опять обжигать язык совсем не хочется. Лухан не желает начинать разговор – и первым, и вообще, – и просто смотрит на Сехуна в упор почти. Пробегается взглядом по палитре чувств на всё ещё хранящем отпечатки сна лице, ласковым обводит щёки и скулы, усталый дарит глазам, и вымученный – робкой улыбке. Так бы вскочить на ноги, всполошить в себе залежи злости и попросить на выход этого наглеца. Но ноги свинцом до краёв налиты, злость прячется под упрёками, которые снова забудутся, да и разве же можно выгнать Сехуна. Когда он так брови заламывает, и по лицу читается всякая муть – романтичная, какую обычно девчонкам миленьким говорят. Когда он так тискает пальцами край одеяла – волнуется, небось и ладони вспотели от нервов. Когда он так смотрит – будто не видит проблем, или видит, но не считает проблемами. Лухан пробует кофе, короткий глоток, осторожный – вроде остыл чуточку, пить уже можно. Сехун наблюдает, хоть и пытается не, а это путает мысли к чёртовой матери, да и неловко становится. Неловко и странно. Лухан тут спокойно пьёт кофе, уже перегорев в желании разбирать всё по полочкам, Сехун за ним наблюдает, причём внимательно, пытаясь не улыбаться на какие-то свои мысли, – а между ними крошится мир. Мир далёкий, мир нематериальный, но крепко с материей связанный. Мир, который сдуру был создан, без плана, без намёков на будущее – а теперь крошится, трещит по фундаменту, пускает в небо облака пыли от обвалов. Лухан встряхивает головой, снова откидывает со лба чёлку и отставляет кружку с недопитым кофе на пол. Донышком звонко стуча о деревянный настил – случайно, честно. Сехун реагирует быстро – едва заметно вздрагивает от неожиданности и бросает взгляд вниз. Да так и не поднимает больше. Лухану становится отчасти смешно. Казалось бы, что можно найти забавного в такой момент, но какая разница. Сехун в своей толстовке (которая, вообще-то, не его, а Чанёля, общего друга-анимешника), в своих белых носках (кажется, они с пингвинами) и с серьёзным выражением лица совсем не вписывается в пейзаж. У Лухана бардак – точнее, беспорядок, немного, он всего недели три потакает лени, – а Сехун весь с иголочки, словно упал с комода модный журнал, и Сехун с главного разворота вылез. Лухану и правда смешно. И он всё-таки встаёт на ноги, потягивая каждую, а то затекли немного, и шагает вперёд. Сехун зажмуривается и боится того, что может быть дальше. То есть, он совсем не может представить варианты развития событий – вот поэтому и боится. Лухан может всё сломать одной фразой, может всё возродить, может всё оставить, как есть. И если вдруг последнее – Сехун будет возражать. Ему тоже знатно надоела неопределённость. Лухан вздыхает, будто мама на очередную безобидную шалость своего малыша, опускается рядом, комкая покрывало, забирается на кровать с ногами и тюкается носом в ткань толстовки на плече Сехуна. Пахнет порошком и, кажется, каким-то цитрусовым дезодорантом. Скорее всего, Чанёль ходил в ней ещё вчера. У Сехуна другой даже порошок. Лухан ломает в себе последнюю стенку – какие к чертям дней пять, он не умеет долго держать планку игнора, – и обнимает Сехуна. Пальцы в замок и дыхание выравнивает. А Сехун молчит и глаза открывать не хочет уже просто потому, что нет надобности. Всё хорошо – это чувствуется. Всё в порядке, – это Лухан шепчет, в ответ на извинения, видимо. Всё будет по-другому, – тихо обещает Сехун, находя ладонями другие и крепко в своих сжимая. Когда на улице снова будет дождь – затяжной, бусинами деревянными громкими по карнизу барабанить и пузыри в лужах надувать, – Сехуну приспичит посюсюкать, вывалить на Лухана ушат комплиментов и получить подушкой в живот. А ещё Сехун спросит, уже повалив Лухана под себя и заглянув в глаза, спросит что-то вроде «эй, я ведь тебе нужен?». Внезапно окажется, что сходить с ума от желания знать можно вместе. А пока Лухан думает снова о всяком разном и закрывает глаза. И внимательно вслушивается в обещания. На тот случай, если понадобится о них напомнить.