In Pieces

      Служитель Хуан ЦзыТао обводит быстрым взглядом почти четыре сотни смиренно склоненных голов, поправляет черную в пол мантию, открывает небольшую потрепанную книжку в затертом кожаном переплете, глубоко вздыхает, а затем закрывает глаза, молитвенно складывает большие смуглые ладони с зажатыми между них черными деревянными четками и погружает зал в полную тишину. Почти четыре сотни пар ушей, среди которых есть и взрослые и, дети, и мужчины, и женщины напряженно вслушиваются в тишину, но ничего не происходит. Минуту, две, может, три, а может, пять все стоят в напряженном молчании, пока молодой проповедник не начинает свою речь:       - Мои возлюбленные братья и сестры, - произносит Тао, как вдруг замечает в проходе между стройными ровными рядами белое с серым кончиком перо и улыбается. Жадно внимающие его словам люди ловят эту улыбку, и в их глазах загорается надежда. Не подвел. Как всегда, здесь. Рядом. А значит, пришло время молитвы. Хуан прокашливается и, как уже, наверное, сотни, а может, и добрую тысячу раз, начинает сеанс заученными наизусть словами старого, придуманного задолго до его рождения стиха на китайском языке.       - Мамочка, на верху кто-то есть, - шепчет в третьем ряду маленький мальчик, дергая пожилую женщину за длинную юбку.       - Не смей туда смотреть, - одергивает ребенка мать, насильно закрывая детские глаза ладонью, - он уйдет, если ты будешь на него откровенно пялиться.       - Но мамочка, он же упадет оттуда, - возражает мальчик, повышая голос, и стоящие рядом как-то нервно передергиваются и напрягаются, заставляя женщину занервничать, ловя на себе косые неодобрительные взгляды соседей. Шуметь во время молитвы запрещается так же, как и смотреть на НЕГО напрямую. Копошение в рядах не ускользает и от взора служителя.       - Он не упадет, - ласково произносит услышавший диалог Тао и улыбается, - это наш Бог, малыш. Запомни все, что тебе удалось увидеть, но больше не поднимай на него свой взор. Боги любят слушать в тишине.       Ребенок бросает еще один короткий взор на облаченного во все белое, сидящего, свесив длинные ноги на одной из поперечных балок, юношу и поспешно отворачивается. Нарушитель спокойствия болтает в воздухе ногами, смотря в затылок шумному малышу, и молчит, словно беседа сейчас идет вовсе не о нем.       - Хорошо, я запомню его, - кивает мальчишка, напряженно пытаясь припомнить детали увиденного. - Он красивый, правда? – задает вопрос мальчик, припоминая беспристрастное лицо и бледную, чистую, как первый снег, кожу.       - Он прекрасен, - улыбается молодой служитель, смотря прямо на ребенка с ласковой улыбкой. А стоящая рядом женщина замирает, боясь даже вздохнуть. Потому что прямо рядом с ними, в шаге от мальчишки, видит пару босых ног в белых простых брюках. Мать тянет своего сына за воротник, заставляя склонить голову, чтобы ему не дай бог не взбрело в голову пялиться на подошедшего. Мальчик же, кажется, правильно поняв мотивы своей матери, крепко зажмуривается, как вдруг чувствует руку на своих волосах. Некто легко взъерошивает его волосы и проходит мимо.       Тао возвращается к молитве, несмотря на легкую высокую фигуру, приближающуюся прямо к нему. Китаец произносит молитвы по памяти, не отвлекаясь на то, чтобы взглянуть в молитвенник, и не смея поднять взор на блуждающего по залу юношу в белом. Последний, казалось бы, без особо интереса, словно не замечая молящихся, проходит половину зала, останавливаясь в нескольких метрах от Хуана, прямо напротив прекрасной статуи с женственным точенным телом, проводит длинными бледными пальцами по высеченным складкам воздушного легкого одеяния. Затем юноша приподнимается на носочках, обхватывает каменное лицо ладонями, прикрывает глаза, опуская соболиные, черные как смоль пушистые ресницы, и касается губ изваяния своими в поцелуе.       Молитвы становятся громче, голоса просящих набирают силы, и парень закрывает уши двумя руками, продолжая смотреть в глаза статуи. Парень отсеивает мусор слов, прислушиваясь к назойливому гулу сердец, слушает истину и пытается не забыть, как дышать. И вдруг его собственное сердце резко ударяется о ребра, словно пытаясь проломить прутья клетки, а по венам разливается приятное тепло. Парень подходит к совсем молодой девушке, стоящей с самого края в первом ряду, и застывает на месте, напряженно рассматривая последовательницу. Она съеживается под его внимательным холодным взглядом, кутается плотнее в черный кардиган и мысленно умоляет стоящего перед ней юношу поскорее уйти. Она боится. Но парня в белом не интересует ее страх, он слушает слабое биение жизни прямо перед ее сердцем и опускается перед девушкой на корточки. ЦзыТао вздрагивает и начинает читать молитву быстрее, спеша закончить сегодняшний сеанс. Молодой служитель захлопывает молитвенник, и юноша в белом исчезает.

***

      Сехун мягко ступает по каменному холодному полу, на ходу сбрасывая с себя мешающую одежду, и расправляет огромные белые крылья. Блондин подходит к краю большой квадратной ванны с теплой водой и жмущимися к самым краям бело-розовыми корабликами цветочных лепестков, а затем тишину разрывает всполох воды, когда парень встает двумя ногами на первую каменную ступеньку, по щиколотку оказавшись в купальне. Шаг, еще один осторожный шаг.       В помещении царит абсолютная, натянутая, словно тугая струна, тишина, не нарушаемая даже дыханием присутствующего, и, кажется, само время застывает, оказавшись в плену стен купальни, построенной последователями для своего божества. Парень делает еще несколько шагов, замирая, скрываясь от глаз невидимых наблюдателей ровно наполовину. Сехун замирает, прислушиваясь к ощущениям, ведет ладонью по бледной шее вниз, разминая, прикрывает уставшие глаза и запрокидывает голову.       Огромные крылья за спиной трепыхаются, а затем расправляются полностью, оставляя пепельными кончиками длинных перьев разводы на зеленоватой поверхности воды. Тишину нарушает еще один всплеск, когда Сехун разворачивается, чтобы посмотреть на едва приоткрытые двери, словно за ними кто-то есть или парень ждет кого-то. Розоватый язык проходится по узким губам, увлажняя, взгляд внимательных глаз гипнотизирует пустоту расплавленным золотом радужки. Существо медленно моргает, ловит длинными пальцами алый лепесток плававший рядом со своим бледным плоским животом и подносит к губам, продолжая вглядываться в темный провал между приоткрытыми тяжелыми дверями, а затем тяжело вздыхает и погружается в воду с головой.

***

Тао снится толстый прозрачный слой льда и завораживающе-прекрасный образ под ним. Тао видит его бледную ладонь с невероятно длинными пальцами, прижатую к толще изнутри. Тао кладет свою руку поверх руки мертвеца, отмечая какая она большая по сравнению с его. Ведь Тао всего пять лет. Тао ползает на коленях, расчищая снег, чтобы увидеть тело погибшего полностью.       Застывший в бесконечности своего погружения юноша кажется спящим под толщей голубого льда. И маленькому Хуану хочется вытащить его оттуда. Мальчик прижимает свое детское круглое лицо к холодной поверхности, рассматривая человека напротив, и против воли поражается его красоте. Потому что лицо погибшего такое расслабленное и спокойное, белое, как первый снег. Ресницы такие пушистые, такие черные и длинные, что у мальчика перехватывает дыхание. Тао помнит, как тонула его мама, упав с причала. Но она выглядела совсем по-другому, когда уходила под воду. Она барахталась и кричала, она была совсем не красивой. А еще она была живой, когда ее вытащили на поверхность.       Тао приходит в голову мысль: «А что, если вытащить этого юношу на поверхность? Он тоже окажется живым?». Малыш оглядывается в поисках палки потолще или камня, но вокруг только проклятый белый снег, и мальчику приходится рыть, сдирая в кровь маленькие ладошки. Не щадя пальцев, он выкапывает из ледяного плена булыжник побольше и, пачкая алыми разводами снег, возвращается к своей находке.       Мальчик ударяет камнем о толстый слой льда, прикрывая глаза, когда первые маленькие осколки отлетают от поверхности прямо ему в лицо, и опускает руки. Потому что силы его почти покинули. Тао, тихо поскуливая, продолжает долбить камнем противный лед, но даже спустя добрые полчаса все, чего ему удается добиться – это содрать несколько совсем тонких слоев прямо над лицом юноши. Мальчик плачет, роняя горячие слезы, размахивается, словно надеясь проломить преграду между ним и прекрасной находкой одним ударом. Но становится не больше чем на миллиметр ближе к своей цели. Наконец, до ребенка доходит, что лучше позвать кого-нибудь на помощь. Мальчик вытирает сопливый нос рукавом, а затем стучится, надеясь, что мертвец подо льдом его услышит.       - Я вернусь скоро. С папой, - обещает ребенок и бросается обратно в деревню, словно боится опоздать, но стоит ему отбежать на десяток метров от места, как Тао вдруг застывает, забывая… Забывая… Что? Куда он спешит? Он же пришел к своему любимому озеру, чтобы побыть одному, так почему он сейчас бежит обратно? Он замерз? Ему надоело? Он устал? Почему руки в крови?       Тао просыпается, чувствуя ухом, что подушка под его головой промокла. Парень бессмысленно смотрит в потолок, глотая слезы, и отчаянно пытается вспомнить, почему он плакал во сне. От неприятных мыслей его отвлекает слишком громкий в напряженной тишине всплеск воды со стороны купальни.       Служитель сбрасывает с себя последние липкие остатки сна, садясь на постели, а затем вытирает подсыхающие дорожки слез на щеках ладонями. Тишину храма снова тревожит всплеск воды, и Тао замирает, прислушиваясь. Впервые за несколько лет со дня строительства купальни парню удается поймать момент, когда Сехун вновь почтил своим присутствием храм.       Признаться, Хуану всегда было до дрожи в коленях интересно, где шляется их божество по ночам, игнорируя построенную для него опочивальню. Обычно снизошедшие до людей ангелы или божества оставались жить со своими последователями в поистине королевском комфорте, наслаждаясь принесенными дарами. Но в храме Тао все было не так. Их божество было немного нервным и скрытным. Не терпел чужих взглядов, к дарам почти не притрагивался, постоянно носил одну и ту же одежду, ни разу не был замечен выходящим из своей опочивальни, его постель всегда оставалась идеально заправленной, а еще он игнорировал одежду, оставленную Тао под дверями опочивальни, предпочитая стирать и затаскивать ту, что у него имелась, до дыр.       В общем, Хуан призвал самого неприхотливого и немного диковатого ангела, какого только мог. Кто-то в шутку за странные повадки прозвал его кошачьим богом. К слову, дурацкая кличка прилепилась к призванному, и едва ли Се о ней не знал. Просто его не волновало, как его называют. Ему нравилось быть Сехуном. Остальные клички, прозвища его мало волновали.       - Папа, мы идем молиться? – виснет на руке отца маленький Хуан, едва волоча ноги по земле.       - Угу, - согласно мычит отец, напряженно пыхтя и не желая признавать, что крошка-сын стал слишком тяжелым, чтобы тащить его на себе грузом от дома до храма. Детки так быстро растут, или же Тао стоит есть поменьше маминой стряпни.       - Ох, в кого же ты у меня такой дылдой растешь? – улыбнулся мужчина, взъерошивая темные волосы сына, а затем, ласково потрепав его за ухо, ненавязчиво отцепил от своей руки - папе тяжело. Мальчик молча идет рядом, морща маленький картофельный носик, и вдруг застывает посреди дороги, словно до глубины души поражённый каким-то внезапным, но крайне важным открытием. Несмотря на летнюю жару, малыш чувствует, как от самых кончиков пальцев на ногах вверх поднимается совсем не ласковый зимний колючий холод, и мальчишку преследует назойливое ощущение, что он забыл что-то важное. Перед глазами стоит только толстая толща льда… и черные как смоль ресницы. Тао вздрагивает, вцепляясь в подол отцовской кофты.       - Давай не пойдем сегодня? – вдруг тихо спрашивает мальчик, сильно удивляя своего отца.       - Мы же уже почти пришли. Что случилось? – ошарашенно спрашивает мужчина. - Ты же ждал этого всю неделю. Ты ведь любишь нашего ангела Джунмена.       - Я не знаю, я не должен идти, - запинаясь, тараторит мальчик, прикрывая глаза, - я не знаю. Просто, папа. А можно мне своего ангела? – выпаливает ребенок.       - Ты обидишь Джунмена такими словами, - вздыхает родитель, подталкивая мальчика к храму. И тот неохотно заходит внутрь, старается жаться к стене, но сидящий в первом ряду молодой человек в костюме замечает его, лучезарно улыбаясь, и подзывает пришедшими одними из первых семью Хуан.       - Здравствуй, Тао, - произносит Ангел, присаживаясь на корточки рядом с жмущимся к ноге отца ребенком, - я слышал, что ты захотел своего бога?       - Простите его, - белеет как полотно отец, пытаясь спрятать сына за спину. Но Джунмен, продолжая улыбаться, качает головой, протягивая маленькому Хуану теплую и гладкую ладонь.       - Все хорошо. Тем более, он уже ничего не может поделать. Кое-кто, пожелавший остаться для меня неизвестным, уже заметил и выбрал его. Это нормально, что мальчик чувствует в своем сердце призыв другого, еще одинокого ангела, - улыбается Джунмен. - Надеюсь, это хороший ангел, малыш. Но я чувствую, что он так сильно тебя любит, что забрался глубоко в тебя и оставил свои чары, которые очень недружелюбно реагируют на меня. Так что не заставляй его ревновать и беги домой.       - Как мне узнать, кто он? – осмелившись, спрашивает ребенок. - И почему любит меня?       - Если он захочет, сам напомнит, - улыбается Джунмен. - Мне так жаль тебя отпускать. Но ничего не могу поделать. Обязательно попроси своего отца сделать самую красивую статую для призыва для своего возлюбленного.       - Статую для призыва?       - Статуя призыва - это первоначальное тело для твоего ангела.       - А после того, как у меня будет эта статуя, что я должен сделать? – мальчик жадно ловит каждое слово Джунмена, напряженно вглядываясь в его глаза, словно желая отпечатать все, что он узнал, глубоко в подсознании, чтобы не забыть.       - Позвать его. Но не допускай ошибок, мой мальчик. Иначе придет лжебог и…       - Как Кенсу, который съел своих последователей? – интересуется мальчик, припоминая жуткую историю, рассказанную ему мальчишками в классе, о том, как один из ангелов, живших с людьми почти восемь лет, на самом деле оказался демоном, и после того, как последователи ему надоели, лжебог съел собственного пастора, несколько последователей, а остальных убил, поэтично развесив кишки по стенам. Когда полиция империи пришла накрыть лже-храм, по словам мальчишек, Су сидел на огромной куче трупов (так как у него было четыре тысячи последователей) и… курил с самым надменным видом.       - Именно так. Но у тебя есть свой, по-настоящему любящий ангел. Будь счастлив, мой мальчик.       Тао выходит из комнаты и, надеясь, что его не заметят, крадется к чуть приоткрытым дверям купальни.       Как он и надеялся, Сехун все еще внутри, спиной к Хуану. И Тао с улыбкой задает себе вопрос, откуда у кошачьего бога такая страсть к воде. Хотя кто знает, что за ангел на самом деле его божество. Слишком он уж скрытный. Но в этом вся прелесть Сехуна. Если бы Се внезапно изменился, Хуан был скорее расстроился, так как, благодаря странному поведению существа, никто кроме Тао никогда не смотрел на него в упор, никто не может вспомнить в деталях как он выглядит. Приятное, пусть ложное чувство, что Сехун только для него в этом мире.       - Поглядывать нехорошо, - даже не потрудившись открыть рот, говорит божество, откидываясь лопатками на каменный бортик купальни.       - Простите, - смущается Хуан, отпрянув от двери, - я уже ухожу.       - Не спится? – вдруг спрашивает ангел, все так же не размыкая губ, отчего его ментальный голос гулким эхом отзывается у Тао в голове.       - Немного, - признается служитель, нерешительно топчась у входа в купальню. Божество же поворачивается к парню, а затем ленивым жестом подзывает Хуана к себе. Парень мнется, но, поймав на себе требовательный и чуть насмешливый взгляд божества, подходит ближе, оказываясь в полуметре от Сехуна. Блондин тихо хихикает, а затем отходит от бортика.       - Иди сюда. Теплая вода поможет тебе расслабиться и крепко уснуть.       - Я не… - заикаясь бормочет Тао, кровь которого начинает приливать не совсем туда, куда надо, а еще к щекам, отчего на них появляется забавный, очаровательный румянец. - Все в порядке. Не волнуйтесь. - Но Сехун только удивленно выгибает бровь, и Хуан сдается. Как объяснить кому-то непорочному, что он не может послушать доброго совета своего ангела просто потому, что ему уже очень давно хочется разложить божество на его огромной кровати и заняться с ним любовью. Даже во время молитв, одним глазом кося на шатающееся само по себе существо, Тао с трудом подавляет довольно низменные и пугающие желания интимной близости. Он все время думает о том, что хочет сделать Сехуну хорошо. Услышать его стоны, увидеть как он будет извиваться под ним от удовольствия, крепко обнять желанное тело и очень-очень долго не отпускать.       Тао стоит гигантских усилий стянуть с себя пижамные штаны и все-таки войти в теплую, истощающую приятный аромат воду.       - Тао, - зовёт его ангел, подходя ближе, - твои молитвы…       - Что?       - Я выполнял сотни, тысячи желаний, но всегда игнорировал то, о чем просило твое сердце… - произнес ангел, все так же не утруждаясь открывать рот, и пока Тао непонимающе хлопал глазами, Сехун подался вперед, прижимая Хуана к бортику ванной, прикрыл глаза потрясающими ресницами и припал своими губами к губам последователя. Голова последнего закружилась, взрываясь миллионами фейерверков, не говоря уже о пресловутых бабочках в животе. Хун слегка склонил голову на бок, обвивая руками шею стоящего напротив в полуобморочном состоянии Цзытао, и, не встретив сопротивления, проник в чужой рот языком, позволяя себе играть с Хуаном, как кошка с мышкой.       - Пожалуйста, хватит, - почти проскулил последователь, отталкивая от себя ангела и запуская пальцы в высветленные волосы, - мне очень тяжело держать себя в руках рядом с вами. Мы не должны. Вы же…       Сехун же, словно не слыша его, снова подался вперед, крепко обнимая сильными руками Тао одной - за талию, второй коснулся щеки и подарил ему короткий поцелуй в висок. Последователь дрожит, повторяя себе, что это неправильно. Что ему нельзя позволять своему богу опускаться для него. Что Се слишком добр к нему.       Хун проводит ладонью по чужому бедру, задевая узким запястьем возбужденный член, невесомо прикасается к нему холодом каменных четок на руке. И тут у Хуана слегка снесло крышу. Стиснув пальцами чужие худые бока, парень впился в узкие губы требовательным поцелуем, не разрывая контакта потянул Сехуна на себя, меняя позиции так, чтобы ангел оказался зажатым между бортиком ванной и горячим телом Цзы. Блондин был готов поклясться, что он был не в себе, когда развернул божество спиной, проводя ладонью по жестким крыльям. А затем провел подушечками пальцев ровно между лопатками, по позвоночнику вниз, заставляя партнера непроизвольно соблазнительно прогибаться.       Судорожно вздохнув, парень погладил ладонью чужую ягодицу, а затем провел указательным посередине, надавил на сфинктер, слегка помассировав его, чуть надавил на чувствительные стенки, заставляя парня под ним принять в себя одну фалангу. И в этот чертов момент ангел неожиданно издал один единственный короткий полустон-полувздох. Разомкнув свои чертовы губы. Глаза Хуана окончательно закрыла алая пелена.       Парень подался вперед, вводя указательный палец до основания, прижался к чужой спине, горячо выдохнул в напряженную шею, провел языком вверх по венке до уха, игриво прикусывая раковину. Приобняв свободной рукой Сехуна внизу живота, он продолжил прижиматься к ангелу, кусая покрасневшие ушки. Тело под ним немного дрожало, но доверчиво жалось к сильному разгоряченному торсу медленно сходящего с ума Хуана.       Но когда парень стал двигать рукой активнее, одновременно шлепаясь бедрами о бедра Се, имитируя толчки, ангела стали подводить ноги. Поэтому парень полу-лег на локти, опираясь на бортик купальни.       - Говорят, если опорочить ангела, он становится дьяволом, - глухо спрашивает Тао, продолжая растягивать Хуна.       - Чушь, - наполовину с коротким стоном отвечает парень, облизывая узкие губы, - если изначально ты все сделал правильно, ангел всегда остается ангелом.       Се рвано вздыхает, чувствуя горячие губы Хуана на своей спине. Немного грубая, но все равно горячо любимая ладонь ложится на крыло, чуть сжимая основание у самой лопатки, и парень отчаянно дергается, на секунду почувствовав нечто вроде животного страха. Потому, что его крылья – свобода, которой Тао его неосознанно лишает. Но откуда этому дураку знать об этом? Как и о том, что Сехун ему это позволяет?       Тао вынимает руку, кладет ладони на бедра своего партнера и приставляет головку болезненно ноющего от возбуждения члена ко входу. Короткий толчок, головка скрывается внутри, а затем парень входит во всю длину, почти падая на чужую спину. Хуан замирает, прислушиваясь к ощущениям парня под ним, который тяжело дышит, закусывает губу, но молчит.       Тао ласково обнимает его одной рукой поперек живота, аккуратно поглаживает пальцами свободной руки вспотевший висок, смотря на Сехуна с удушающей нежностью, ласково целует напряженное широкое плечо. Может, даже шире, чем его собственное. Но парень в его объятиях все равно кажется ужасно хрупким с этими выпирающими ключицами, тонкой талией и длинными худыми ногами. Хуан начинает двигаться внутри медленными ритмичными толчками, позволяя Се особенно остро почувствовать заполненность и постепенно набирая темп. Хун под ним стонет еще лучше, чем в мечтах молодого последователя, и от этих звуков Тао сходит с ума, пропитываясь Сехуном так глубоко, что он сам перестает для себя существовать. Он чувствует себя рожденным для того, чтобы любить существо под ним, будь оно божеством или человеком. И без него Хуан не сможет жить. Это больше чем любовь. Это физическая необходимость. Как жаль, что он не знает, что в этот момент с Сехуном происходит тоже самое.       Ангел задыхается от любви к своему человеку, душит непрошеные слезы, прогибается в спине, принимая в себя всего Хуана, пуская его горячей лавой по венам, захлебывается собственными стонами, запрокидывая голову и дышит исключительно неуловимым для других запахом Тао. Немного терпким, кофейным, но приятным. Собственное я ускользает, когда Се полностью отдает себя другому.       Сехун оставляет перья на каменном полу, прогибаясь дугой, когда Цзы кладет его на спину, сам оставаясь в воде. Последователь притягивает к себе парня за бедра и снова входит в изнывающее от настойчивых жадных ласк тело, резко и глубоко трахая Хуна. Так что крылья приходится убрать, чтобы не сломать себе спину, в предогразменном блаженном состоянии извиваясь на холодному полу, когда твердый член Хуана продолжает растягивать стенки сфинктера, заполняя Се до самых краев любимым человеком. Сам же Тао почти теряет сознание, кончая в партнера. И остается слегка невменяемым, когда подхватывает Хуна на руки, чтобы унести из холодной купальни.       Хуан приходит в себя, плавно трахая своего ангела на огромной кровати своего божества, пока его узкие ладони поглаживают чужие щеки, а золотые глаза с каким-то странным смешанным чувством смотрят в темные, почти черные глаза человека. И это чувство просто потрясающее, непередаваемое. Не такое сильное и пожирающее, как страсть, внезапно лишившая его рассудка в купальне, но гораздо более теплое и нежное. Наверное, это и есть любовь, думает Тао, с нежностью рассматривая лицо парня под ним, а затем целует узкие губы, покусывает их, поддразнивая, жмется животом к животу Сехуна. В этот момент он уже совершенно забывает природу своего партнера, отбрасывая для себя такие понятия, как божество или ангел, сосредотачиваясь только на одном - «любимый». Он не думает о том, что это неправильно, когда замечает ответное чувство в золотых радужках напротив. Пропитанный только любовью и нежностью секс кажется таким естественным, словно они делают это не в первый раз. Словно любить друг друга - единственное, что правильно.       - Я люблю тебя, - шепчет Тао, закидывая длинные ноги себе на плечи, целует высоко задранную щиколотку, прикрывая глаза, - я правда очень люблю тебя. Прости. Прости меня за это, - почти со слезами бормочет он, нагибаясь и заставляя Сехуна под ним сильнее прогнуться, а затем срывается на ритмичные сильные толчки, срывая с губ партнера очередную порцию глубоких громких стонов.       - Я люблю тебя, - шепчет Тао, накрывая тыльные ладони парня своими, когда тот трется животом о холодную поверхность простыней, цепляясь длинными пальцами за ткань, пока Хуан продолжает жадно брать его с каким-то остервенелым отчаянием. Сехуна душат его эмоции, от сумасшедшей любви, до горького раскаяния, и он не может сказать ни слова, потому что чужие чувства опутывают горло удавкой. Се сейчас слишком открыт и беззащитен для Тао. Он не может сопротивляться собственной способности понимать и чувствовать на себе чужие эмоции. Но это же ОН. Его Хун понимает во сто крат лучше, чем кого бы то ни было.       Тао сцеловывает святость с кончиков пальцев Сехуна, не уставая повторять который раз за ночь, что любит.       Когда Хуан, наконец, засыпает, крепко обнимая ангела, он освобождается от чужих объятий, и стремится попасть в туалет, где Хуна рвет чужими эмоциями, сомнениями и страхами. Рвет до того состояния, что вместо пищи, вместе с желочью он выплевывает бурые кровяные комочки. До тех пор, пока не начинает отхаркивать просто алую жидкость. Сехуну кажется, что он вот так вот прозаично умрет возле туалета, пока его собственная кровь выходит через желудок. Но ему все-таки удается отчистить себя от ненужного, не потеряв остатки сил.       Хун возвращается в спальню и понимает, что нахождение рядом с Тао сейчас убьет его. Ангел садится на кровать, проводит ладонью по высветленным волосам, нарочито громко произнеся:       - Я тоже очень люблю тебя, Хуан Цзытао. Не проспи завтрашнюю молитву.       И исчезает.

***

Растрепанный, обувающийся на ходу Хуан несется в молитвенный зал, потеряв по дороге два раза молитвослов и, не вписавшись в очередной поворот, едва не ломает свой немаленький нос, поцеловавшись с холодной стеной. Задыхаясь, блондин почти вваливается в дверь, ожидая услышать насмешки со стороны прихожан, но в помещении тихо, как на кладбище. Только ветер свистит в приоткрытом окне, впуская в помещение прохладу летнего утра. А перед своей собственной статуей он видит молящегося Сехуна… забрызганного кровью.       - Сехун…. Что произошло?       Но вместо ответа Хун расправляет крылья, в один прыжок оказавшись сидящим на постаменте. Тао на негнущихся ногах подходит ближе, неожиданно понимая, что может с трудом оторвать ступню от пола, сопровождая сие движение характерным хлюпающим звуком, опускает взгляд и через секунду тишину зала разрывает его отчаянный крик. В храме настоящий потоп… с кровью вместо воды. Сехун, как-то по птичьи сидящий на собственной статуе призыва, пронзительно смотрит куда-то сквозь своего последователя, а затем обводит взглядом аккуратно разложенные им по скамейкам четыре сотни трупов.       - Ну, как-то так, - пожимает плечами парень и неожиданно взрывается заливистым хохотом.       - Не может быть…. Ты…. Стал лжебогом! – ошарашенно произносит Тао.       - Нет, я всегда им был, если судить во вашей логике, - качает головой Хун, - просто я устал от вас гораздо быстрее других.       - Столько людей….       - Не преувеличивай. Всего четыре сотни голов бесполезного скота, - пожимает плечами Сехун, - я удивляюсь, как я их не убил еще года три назад с их паршивыми желаньицами. Я просто выполнил их паршивые просьбы. Всех. Разом. Знал бы ты, сколько ублюдков тут изначально желало друг другу смерти. Ебанутые. Люди ебанутые. Принимали свои закидоны за святость и радовались. Я поражаюсь, как Кенсу выдержал восемь лет и не перерезал всех еще на первом году своего проживания среди людей.       - МЫ ВЕРИЛИ ТЕБЕ! – закричал в отчаянии Хуан.       - С каких пор абракадабра стала религией, Тао? – с насмешкой спрашивает Се. - Кто из них приходил сюда за верой, а кто за фокусами? М? Ты ради этого так старался все это время? Чтобы я скрывал супружеские измены и помогал и без того зажравшимся толстосумам загребать бабки? Ни молитв за здоровье близких, ни желания мира во всем мире. Одна грязь, - раздраженно фыркает Хун.       - Как ты мог осквернить…. Принести сюда грех…       - Я? Осквернить? Принести грех? – запрокинув голову ангел снова расхохотался, едва не свалившись со статуи от смеха, - безгрешные вы мои. Считаете, что прятать свои маленькие грешки и темные желания - и есть святость? И есть добродетель. Тогда разочарую тебя, мой друг. Знаешь ли ты, что настоящие ангелы грешнее чертей? Знаешь ли ты, что твой «чистый святой» истинный ангел Джунмен сунул свой святой, истинно ангельский член почти во все дыры своих прихожан? В то время как Кенсу, которого вы так боитесь восемь лет, помогал всем нуждающимся и перерезал их, когда они окончательно оборзели. К слову, он не тронул девственниц и неиспорченных детей. Истинные ангелы издеваются над людьми в течении всей их жизни, наслаждаясь человеческой никчемностью. Демоны же прекращают их страдания намного гуманнее. Нам ничего от вас не нужно. Ни ваша ебучая святость, ни ваши сраные грехи.       - Тогда почему… ты так долго, - сквозь подступающие слезы выдавил из себя Тао.       - Из-за тебя, идиот. Нахрен мне сдался твой храм и твои подношения. Твои последователи и вся эта мишура. Я никогда не просил тебя делать меня богом. Я просто хотел прийти к тебе. Неужели ты со своими сомнениями и страхами забыл, что позвал своего личного ангела. Ты позвал меня быть с тобой, а не заниматься… этим… - с отвращением выплюнул Хун, - отвратительное грязное занятие. И ты, не способный любить меня по-настоящему со своими…       Но договорить Сехун не успевает, застывая в немом шоке. Потому что не способный остановить собственные слезы Хуан нежно сцеловывает святость с кончиков его пальцев, прижимает чужую ладонь к своему лицу.       - Прости, я просто хотел дать и другим надежду. Как ты дал ее мне. Прости, что так вышло… Я один во всем виноват. Но как же нам жить без надежды?       - Людям не нужен Бог, Тао. И вся эта бессмыслица. Бог в вас самих и в простой вере. Она и есть надежды, - вздыхает Сехун, спускаясь и крепко обнимая человека.       Хуан стискивает ладони в кулаки, а затем, отстранившись, неожиданно упирается двумя руками в статую и прикладывает все свои силы, сталкивая ее с постамента вниз. Слышится характерный треск, и изображение девы, служащее когда-то проводником Се, вопреки законам физики раскалывается на две части. Шокированный Сехун прижимает руку к собственному животу, с ужасом наблюдая за тем, как на белой ткани расплывается огромное алое пятно. И вдруг… улыбается.       - Умница, Тао, - ласково произносит парень, подходя ближе к своему последователю, прижимая одной рукой рваную кровоточащую рану под майкой, кладет вторую ладонь на затылок парня и невесомо целует его в лоб.       - Не реви, мой хороший, теперь богом будешь ты, - с нежностью в голосе говорит Сехун, затем берет чужое лицо в свои ладони, пачкая щеку алым, и целует.       Сехун исчезает. А вместе с ним и кровь на полу… Четыре сотни мертвых людей по очереди приходят в себя, словно очнувшись от долгого сна, и о странном происшествии не остается почти ничего, кроме разбитой скульптуры, горстки бело-пепельных перьев на полу и привкуса чужой крови на губах Хуана.       Под град вопросов и причитаний Тао просто отменяет сегодняшнюю молитву и уходит в свою комнату, падая на маленькую жесткую кровать. И почему он не смог сказать другим, что Сехун не умер, он не ушел? Почему не захотел поделиться тем, что Сехун оставался живым… внутри самого Хуана…       Наверное, потому, что, наконец, понял. С момента их первой встречи ангел всегда был только для него одного.

Вы когда-нибудь видели летом замерзшее озеро? Лед на поверхности настолько толстый и прочный, что вы могли бы устроить гонку на тракторах. И если бы вы это сделали - тогда вам, возможно, довелось бы увидеть под прозрачной толщей юношу потрясающей, почти совершенной красоты. Юношу, застывшего в вечном погружении. Потрясающая картина. Если вам доведется узреть, постарайтесь рассмотреть его как можно лучше. Не каждый день видишь такое чудо. Длинные ресницы и длинные пальцы. Длинные ноги и умиротворенное лицо погибшего. Постарайтесь не забыть его образ, когда уйдете. А еще запомните и дорогу к озеру. А лучше зарисуйте, чтобы рассказать об этом открытии, когда его станут искать. Неважно кто. Ребенок или старик. Женщина или мужчина. Если вас спросят, не видели ли вы замерзшее озеро и прекрасного юношу под толщей льда. Обязательно помогите тому, кто ищет. Отдайте ему карту. Это важно. Потому, что юноша подо льдом - это О Сехун, который ждет своего возлюбленного, Хуана ЦзыТао.