Интервью

Иное упало на места каменистые, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была неглубока. Когда же взошло солнце, увяло, и, как не имело корня, засохло… (От Матфея 13/3-9)

Дженсен устало трет переносицу, устраиваясь поудобнее в поскрипывающем кресле, и исподтишка, насмешливо разглядывает посетителя. Этому, как он сам себя назвал – мистеру Падалеки, едва-едва исполнился тридцатник. Хотя строгий деловой костюм в скучную серую полоску делает его старше и чуток представительнее. Так же, как и немного нелепый зеленый галстук с простой серебряной булавкой. Мистер Падалеки кривит губы в чуть слащавой, профессионально сочувствующей улыбке и кивает Дженсену, выдавая с трудом сдерживаемое нетерпение. На стене медленно тикают старые часы, размеренно отсчитывая тянущееся резиной время. А приглушенный шум автострады за окном – еще бы, Дженсен ведь живет в чертовом Висконсине, где понятия дороги и улицы равносильны и сливаются в одно целое, - навевает чувство какого-то иррационального уюта. Мистер Падалеки вновь ерзает, бросая очередной быстрый взгляд на циферблат дорогущих наручных часов, и, наконец, принимается за дело. Словно по выверено четкому внутреннему щелчку или условному сигналу, идущему из подкорки. Ни дать ни взять дрессированная цирковая собачка. «Катись» «Лежи» «Умри» «Умница, дай лапу» - Итак… - тянет он, вертя в пальцах ручку, - морская пехота, мистер Эклз? Дженсен насмешливо крякает и думает о том, что напыщенный хлыщ, сидящий сейчас в кресле напротив, преотвратнейший тип. - Верно, - бормочет он, зябко потирая ладони, и прищелкивает языком. Чертов март превращает улицу за окном в грязное серое месиво. А от бесконечных дождей пополам со снегом суставы выкручивает ломящей, пекущей болью. Дженсен разглядывает собственные искореженные, узловатые руки с пожелтевшими от дешевого табака ногтями и хмыкает: - Проклятый артрит, будь он неладен. Ощущение такое, будто тебя наизнанку выворачивает, только вот поделать ничего нельзя. Быстрый брезгливый взгляд мистера Падалеки несказанно радует. Словно некий маленький триумф или приятное чувство удовлетворения от попытки показать глупому молокососу нечто важное и незыблемое. Нечто такое, о чем не написано ни в одной книге, которыми, несомненно, зачитывается этот болван, предсказуемый и пустой, как выпотрошенный равнодушной хозяйкой рождественский каплун. - Второй батальон, - говорит Дженсен, криво улыбаясь, - девятый полк морской пехоты. Может, слыхали о таком? Мистер Падалеки тушуется, но утвердительно кивает, делая какие-то пометки на страницах своего аккуратненького кожаного блокнота. И Дженсен с большим трудом подавляет нестерпимое желание хорошенько врезать этому назойливому ублюдку, выгнать к чертовой матери из собственного дома, отвесив на прощание добротного пинка. Он неосознанно потирает пластмассовый подлокотник инвалидного кресла и хмыкает сквозь зубы: - Судя по вашему возрасту, мистер Падалеки, ваш отец тоже должен был служить. Тогда Северный Вьетнам гудел не хуже разоренного осиного гнезда. И избавиться от этих самых ос можно было лишь одним способом, тем самым, что предложил старина Уэстморленд. Мистер Падалеки гневно подбирается, откладывая в сторону блокнот и ручку, и в упор смотрит на Дженсена, так, словно без лишних слов собирается ему вмазать. Не нужно быть семи пядей во лбу или обладать чертовыми телепатическими способностями, какие демонстрирует тот лживый засранец Вэс Росс – шарлатан-иллюзионист из субботнего шоу, которое крутят по пятому каналу, чтобы понять, что мистер Падалеки зол, как добрая сотня чертей. Дженсен неосознанно подается вперед, настолько, насколько позволяет железная развалюха с вечно заедающим передним правым колесом, и улыбается. Он ждет ответа этого расфуфыренного мальчишки, самым большим огорчением в жизни которого, наверняка, был отказ какой-нибудь манерной потаскушки пойти с ним на выпускной бал, или изгаженное птичьим пометом лобовое стекло его аккуратненькой серебристой «Хонды Цивик». Дженсен знает. Он достаточно нагляделся на ублюдков, подобных этому жалкому репортеришке, ни с того, ни с сего, вздумавшему написать книгу о самом позорном эпизоде в истории гребаной Америки. - Насколько мне известно, мистер Эклз, в то время призывались лишь добровольцы. Мой отец, как вы верно заметили, вполне мог стать добровольцем. Но, слава богу, таковым не стал. Семья для него всегда была превыше всего. И уж точно в стократ важнее великих американских разборок в Индокитае. К тому же, давайте не будем забывать о том, кто именно стоял на стороне Северного Вьетнама. А потому, все патриотические призывы того времени выглядят смешными и неуместными, окончательно разлетаясь в пыль. Дженсен жмурится, вслушиваясь в глупую браваду мистера Падалеки, и не к месту вспоминает удушливую вонь Меконга, дымящиеся развалины Фубая и обжигающую боль чуть ниже правого колена, там, где пуля вражеского партизана прошла навылет, оставив после себя лишь кровоточащий, едва прикрытый лоскутами кожи, изодранный канал. Мгновенно учуявшие кровь мухи и мокрецы слетелись тогда целой стаей, облепив штанину черной копошащейся массой и, если бы не Крис, не пожелавший мириться с приказом двигаться дальше, Дженсен наверняка так и остался бы в чертовой долине, медленно подыхая от сепсиса или какой-нибудь тропической заразы. Крис протащил его на себе двенадцать миль. Двенадцать гребаных миль по кишевшей партизанами открытой местности вдоль реки, то и дело останавливаясь, чтобы ненадолго ослабить самодельный жгут из каких-то тряпок, которым он перевязал ногу Дженсена выше колена. Наверное, именно там в чертовой дельте Меконга, неподалеку от полуразрушенного Апбака, Дженсен по-настоящему уверовал в существование бога, ну или чем бы там оно, в конце- концов, ни было. Их не задело, им не снесло голов, они не подохли от жутких резей в животе и затяжного поноса, когда запас пригодной для питья воды во фляжке Криса закончился, и пришлось пить остро пахнущую гнилью речную воду, просто-таки кишевшую всякой падалью. Дженсен морщится от болезненных воспоминаний, неосознанно потирая ладонью давным-давно заживший шрам на ноге, и смотрит на глупого мальца, вздумавшего приструнить его дешевыми упреками. - Только не говорите мне, что ваш отец с горя подался в активисты антивоенного движения, - насмешливо тянет Дженсен, расправляя складки на шерстяном пледе, которым укутаны его ноги. – Хотя, о чем это я? Тогда подобная чепуха весьма приветствовалась. В Аннамских горах сотнями гибли солдаты американской армии, пока разодетые в цветастые шмотки педики и лесбиянки устраивали нахрен никому ненужные демонстрации. Мистер Падалеки сжимает зубы, явно удерживаясь от резкого ответа, хрипло вздыхает и вновь хватается за блокнот и ручку, принимаясь записывать бог знает какую чушь. - Ваше подразделение отстреливало северовьетнамских партизан, мистер Эклз? Верно? – в тоне мистера Падалеки отчетливо проскальзывает неуместное превосходство и насмешка. Дженсен кивает и тянется за чашкой остывшего чая на журнальном столике. Мистер Падалеки, в свою очередь, хватается за свою, брезгливо вытирая большим пальцем желтоватые разводы на надбитом краешке. Он кривит губы, пыхтит и чувствует себя неуютно. А еще, он абсолютно не способен скрывать собственные эмоции. Весь как на ладони, со всем этим своим презрением, чувством вседозволенности и идиотскими выводами и суждениями о том, чего ему никогда не понять. - Охранял Дананг в шестьдесят пятом, а когда дивизию расформировали, занимался зачисткой территории в дельте Меконга. Мерзкое местечко, скажу я вам. Просто отвратительное: вонь, жара и выматывающая необходимость постоянно быть начеку, чтобы не лишиться башки или других частей тела, мистер Падалеки, - улыбается Дженсен. - К тому же чертовы северовьетнамцы вовсе не были кучкой несмышленых идиотов, каковыми считал их Конгресс. Мистер Падалеки ставит чашку обратно, так и не прикоснувшись к рыжеватой растворимой бурде, гордо именуемой чаем, и быстро записывает полученную информацию, вовсе не скрывая желания поскорее покончить с этим делом и убраться, наконец, восвояси. - Вы были ранены? – молокосос испытующе оглядывает инвалидное кресло и прикрытые зеленым шерстяным пледом ноги Дженсена. - За что же вы отхватили «Джорджа», мистер Эклз? Может, расскажете поподробнее о том случае. Дженсен заливисто хохочет, разглядывая настырного ублюдка, и давится привычным кашлем заядлого курильщика. Он еще с минуту отхаркивается в застиранный клетчатый носовой платок и с удивлением разглядывает желтую комковатую мокроту. Давно пора бросать к чертям, если конечно, он не хочет однажды выплюнуть нахрен собственные легкие. Да и Данниль ворчит всякий раз, когда Дженсен тянется за очередной сигаретой, в ожидании бейсбольного матча по радио или ковыряясь под капотом своего плимута с ручными педалями – подарок муниципалитета в честь какой-то значимой даты. Ей богу, лучше бы они увеличили ему чертово пособие, которого едва-едва хватает только на то, чтобы сводить концы с концами. Что и говорить… Пенсия, выделенная ему управлением железнодорожной компании «Амтрак», на которую Дженсен горбатился двадцать пять лет, смехотворно мала. Да и былые боевые заслуги великий американский Конгресс интересуют лишь поскольку-постольку. И никакое «Пурпурное Сердце» и всяческие медали за достойную службу не способны изменить его место в этом устоявшемся порядке вещей. Правда, Данниль частенько вяжет какую-нибудь дребедень, пользующуюся спросом на обязательных осенних ярмарках, устраиваемых тем же муниципалитетом в честь первых поселенцев. А уж ее яблочный сидр неизменно пользуется популярностью далеко за пределами зачуханного Чилтона – приходящего в упадок промышленного городка, куда они с Данниль переехали лет эдак тридцать назад, как раз тогда, когда Никсон вступил в должность президента во второй раз, а арабы с евреями затеяли очередную смехотворную восемнадцатидневную войну. - Мистер Эклз? «Настырный ублюдок, - думает Дженсен, отворачиваясь к залитому обморочным серым светом окну. – Гребаный сукин сын!» Падалеки щурится и задумчиво водит кончиком ручки по гладко выбритому подбородку. Дженсен невольно проводит пальцами по собственной щеке, заросшей неопрятной серой щетиной. Ему давно пора бы побриться и прекратить принимать скоропалительные решения, вроде встречи с малоизвестным журналистом, вздумавшим написать книгу о войне. Дженсен разглядывает серые струйки дождя, змеящиеся по стеклу и почти закрывающие обзор на широкую дорогу номер тридцать пять, что огибает его дом эдакой замысловатой лентой Мебиуса, с той лишь разницей, что начало пути никогда не совпадет с конечной точкой. Он щурится, по-стариковски подслеповато, и думает о том, что чертов март – отвратительный месяц. Гадкий, грязный, промозглый. Наполненный болью в суставах, ненужными воспоминаниями и тоскливым перестуком дождевых капель по стеклу и по изрядно прохудившейся крыше. В углу гостиной, там, где провал некогда разбитого окна закрыт неровным куском хлипкой фанеры, на стене расползается большое сырое пятно, уродуя простой цветочный рисунок обоев. - Дженсен? Вы… – тихо окликает мистер Падалеки и Дженсен вздрагивает, переводя взгляд на каминную полку, заставленную пожелтевшими от старости фотографиями в простых черных рамках. На крайней слева – они с Крисом и улыбчивым новичком десантного батальона Стивом Мастерсом, стоят, обнявшись на фоне чадящей черными столбами дыма базы Чулай. Совсем еще зеленые, глупые, легковерные. У Криса выгоревшие на солнце, порыжевшие на висках волосы, хотя на изрядно потрепанном снимке этого и не разглядеть-то толком, а Стив крепко сжимает в руке свою неизменную М16. Дженсен думает о том, что август в тот год выдался чертовски жарким. Изнуряюще-удушливым. Тяжелым. До краев наполненным тошнотворными запахами гнили, крови и пороха. А еще -дезинфицирующего средства и въедливо-вонючей мази от вшей. Восемнадцатое августа… Самый долгий день в его жизни… ** Напуганные увеличивающимся буквально на глазах количеством союзных войск, северовьетнамцы взяли их отряд в окружение на холмистой равнине неподалеку от базы. И если бы не вовремя подоспевший десант и артиллерия, сейчас чертовому задаваке - мистеру Падалеки не пришлось бы беседовать с ветераном вьетконговской войны Дженсеном Эклзом. Крису раздробило руку осколком взорвавшейся над партизанским укрытием бомбы, а оторванная голова Стива Мастерса неподвижно застыла в трех шагах от окопа, являя миру закатившиеся, подернутые мутной желтоватой пленкой глаза и разинутый в крике рот. Дженсен до сих пор помнит, как, словно в гребаной горячке, тряслись руки, когда он – прокусив щеку изнутри – изо всех сил давил кулаками на развороченные артерии, выстреливающие фонтаном пузырящейся крови, пока непонимающе пялившийся на него Крис беспомощно загребал ногами и, всхлипывая, просил найти разбросанные по окопу пальцы: - Как же это, Джен? – шептал он, то и дело, порываясь подняться в полный рост, пока с вертолетов раскаленным потоком лился беспрерывный огонь по оставшимся в живых северовьетнамцам. – Ну, как же так может быть? Почему? А Дженсен, сотрясающийся от сухих спазмов подкатывающей к горлу тошноты, смотрел на пропитанную кровью, крошащуюся под ногами землю и удерживал Криса нечеловечески сильной хваткой. - Не ной, - бормотал он, чувствуя щекой, как затихает дрожь подергивающейся грудной клетки. – Только не ной, старина. Помни о Линдси. Ты должен помнить, что она ждет тебя черт знает сколько времени. Понимаешь? Слышишь меня, Крис? - Линдси, - хрипел Крис, вздрагивая от оглушительного грохота автоматной очереди и рева лопастей вертолетов. – Линдси… Джен… Он затих через полчаса, обмякнув на руках у раскачивающегося из стороны в сторону Дженсена, по прежнему удерживающего пальцы на изорванных артериях. И даже воспоминание об этой чертовой Линдси – нихрена не соображающей потаскушке из Кливленд-Хайтс – родного города Криса на севере Огайо, не помогло, как помогало всякий раз, когда они вновь оказывались в полном дерьме. Оно не спасло его. Не защитило. И не помешало ему умереть в тот долгий августовский день, когда американская армия одержала свою первую значимую победу в этой бесконечной войне. С напоминанием о существовании той самой Линдси Дженсену довелось столкнуться лишь однажды, в пятую годовщину в честь погибших в ходе великой войны в Индокитае. Они с Данниль только-только поженились и отправились погостить к дальним родственникам в Ньюарк. И тогда, будто бы подстегиваемый каким-то необъяснимым, щемящим нетерпением, он взял машину в прокатном агентстве – древний додж ужасного синего цвета – и махнул прямиком в Кливленд-Хайтс. Могила Криса на восточном кладбище «Вечный покой» выглядела точь-в-точь так же, как и десяток других могил, украшенных обязательными флажками и разнящихся лишь датой смерти на латунных табличках. Стояла середина мая и от едкого приторного запаха цветущей сирени, росшей у кованой ограды кладбища, нестерпимо щипало в глазах. Он просидел на могиле Криса до вечера, уткнувшись лбом в согнутые колени и не решаясь уйти, словно бы боялся покинуть лениво-уютный покой этого тихого места. Он не принес цветов, не сказал ни единого слова, и так и не смог проронить ни одной слезинки, глядя на почерневшую по краям табличку с короткой эпитафией из первой книги Царств: «Вот человек Божий, человек уважаемый!» Словно все невысказанные слова и невыплаканные слезы остались там, в далеком августовском дне тысяча девятьсот шестьдесят пятого, когда он держал на руках обмякшее тело Криса, не вслушиваясь в тихий шорох медленно вытекающей из его тела крови. Как там было, в той же чертовой книге Царств, которую так любят цитировать на воскресных проповедях назойливые, лезущие в душу священники? «Скорблю о тебе, брат мой; ты был очень дорог мне; любовь твоя была для меня превыше любви женской». Гребаная правда, заключенная в одной простой строчке. Истина, понятная лишь двоим. Боль, которую не разделишь с женой, как бы сильно ты ни любил, и не вывалишь на голову случайной любовнице, как бы сильно тебе этого ни хотелось. Как бы ни жгло изнутри случайными, будто навечно отпечатавшимися воспоминаниями о чем-то большем… О чем-то сокровенном и стыдном. Выстраданном, сильном, выкручивающем наизнанку и словно созданном для того, чтобы переживать это в одиночку снова и снова, задаваясь вопросом, почему все сложилось именно так. Откуда пришло это чувство и когда уйдет, прогнав прочь глухую, затаившуюся до поры, до времени тоску. Чуть позже, когда закатное зарево залило мягким оранжевым светом неестественно зеленый дерн под ногами, Дженсен поднялся и положил на могилу завернутый в истрепанный носовой платок кусок жести с лиловым сердцем посредине. - Это тебе, приятель, - пробормотал он, глядя на растущие вокруг надгробья бессмертники и флоксы. – Ты заслужил. Знаешь… всегда был горазд поболтать, ты ведь помнишь, правда? А сейчас и сказать-то тебе ничего не могу. Разве что, как же тебя угораздило вот так уйти? Почему ты? Господи! Почему не я, в конце-то концов, или тот тупой задавака Мюррей из третьей дивизии? Ты ведь помнишь того ублюдка, верно? Важная шишка нынче. А я… У меня все по-прежнему. Разве что вот, встретил Данниль. Живем помаленьку. Не так чтобы роскошествуем, но и не бедствуем. Старик мой вот уж год, как умер. Рак сожрал. А мать все зовет назад в Ороно. Плачет… Правда, что с нее возьмешь. Прикупили домик в Чилтоне. Ужасная развалюха. Но, ежели чуток подлатать, жить можно… Собственные глупые слова звучали странно и неуместно в нарушаемой лишь стрекотом цикад и шелестом деревьев тишине. А потому, Дженсен вновь надолго замолчал, разглядывая уже тускнеющее золотисто-алое марево, залившее высокое весеннее небо причудливым узором. Уже собираясь уходить и мучительно подыскивая слова для последнего, по-настоящему последнего прощания, Дженсен наткнулся взглядом на ничем непримечательный холмик чуть поодаль. Словно движимый странным, диковатым предчувствием, он подошел поближе, внимательно всматриваясь в едва различимые в полумраке буквы на надгробном камне, и замер, как вкопанный. Видит бог, если бы в тот чертов момент у него под рукой оказалась пушка, он преспокойно, не колеблясь ни единой гребаной секунды, пустил бы себе пулю в лоб. Не в силах отвести взгляд, он смотрел на простые, лаконичные в своей отвратительной обыденности строчки. А потом засмеялся. Просто-таки зашелся в хрипловатом, каркающем кашле, переполошившем мелкую живность, обитавшую в дальних кустах. Даже тогда, когда чертов смех перешел в судорожные, выкручивающие болезненными спазмами рыдания, а руки затряслись так, будто он пил, не просыхая, дней пять, он все не мог остановить этот бесконтрольную, натужно выплескиваемую горечь осознания. И жуткого, странного сожаления, заставляющего снова и снова прокручивать в памяти сотню жестов и слов. «- Кто такая Линдси, Крис? - Моя девушка. Она ждет меня. Как только я выберусь отсюда, мы поженимся. Это все, о чем я мечтаю. Все, чего мне хочется. Знаю, что дождется…» «- Не подумай ничего такого, Джен. Я ведь люблю ее… Просто… сейчас мне это нужно, как никогда в жизни. Пойми…» «- Она давно не присылала писем. Уже не знаю, что и думать. Мастерсу только бы зубоскалить, а я… Я места себе не нахожу, Джен». - Прощай, Крис, - сказал тогда Дженсен, дотрагиваясь кончиками пальцев до нагревшегося на солнце надгробия. – Прощай. Уже покидая тихое, уютное кладбище с не менее уютным названием «Вечный покой», Дженсен все никак не мог забыть с трудом различимые даты на почерневшей от времени и непогоды табличке. «Линдси Прайс 1946-1964г.г.» ** - Мистер Эклз? – тихо и чуть испуганно бормочет Падалеки. – Мистер Эклз, что с вами? Надо же, вся чертова спесь враз куда-то улетучивается из голоса, оставляя лишь недоумение и полнейшую растерянность. Почему-то сейчас вся неприязнь, испытываемая Дженсеном к глупому мальчишке-журналисту, кажется неуместной и смехотворной. Настолько незначительной, что даже жалко тратить эмоции на подобную ерунду. Дождь барабанит по крыше бравурным маршем. А притихшая было на время боль в суставах вновь дает о себе знать, выкручивая пальцы огненными тисками. Дженсен непроизвольно стонет, сжимая-разжимая кулаки, в хлипкой надежде, что отвратительное чувство скованности хоть ненадолго уйдет. Он жмурится в сером полумраке комнаты и с удивлением разглядывает потемневший от старости циферблат настенных часов. Минутная и часовая стрелки неуклонно приближаются к шестичасовой отметке. А значит, Данниль давным-давно пора вернуться из церкви, если конечно чертова сплетница Рози Уэллинг не задержит ее, рассказывая местные, нахрен никому неинтересные небылицы. - Мистер Эклз? – вновь подает голос Падалеки, привстав с дивана и осторожно дотрагиваясь до колена Дженсена, привлекая внимание. – Что с вами? - И куда только подевалась его брезгливость? Дженсен морщится устало, думая о том, что попросту не знает, о чем говорить с назойливым мистером Падалеки. Наконец, после очередного оклика, он отмирает и мягко улыбается уставившемуся на него во все глаза журналисту: - Простите меня… Джаред? Ведь вас зовут Джаред, верно? Простите пожалуйста, если напугал. Все это стариковские причуды и долбаная забывчивость. Да и вообще, заговариваюсь я в последнее время. Знаете, это… хорошая идея. Ваша книга. Очень хорошая. Значимая для многих. Мистер Падалеки недоуменно хлопает глазами и прикусывает губу, словно опять удерживает себя от резкого, гневного ответа. - Но… - бормочет он, непонимающе разглядывая Дженсена так, будто видит его впервые. – Но мы ведь только начали. Вы так ничего и не… - Простите, - вновь улыбается Дженсен и устало качает головой. – Но мне больше не о чем вам рассказать.