Этюд влюбленности

POV Уорнер. Вчерашний день даёт по голове тупой болью, поведение — какая-то невиданная жестокость, тошно от осознания себя. Зеркальная реакция не очень-то и зеркальная, это определенно перебор, перебор даже для меня. Утро встречает хмурым молчанием, в пасмурном небе сверкают его слёзы, слёзы Брайана, громовыми раскатами раздаётся мерзкая полифония чужого хохота, в этом оркестре злобы я — первая скрипка. “Бей, бей слабых!” Телефон дёргается ритмичной вибрацией, подсвеченные белым буквы в слове “Трент”, сразу ясно, звонок полон немого интереса к произошедшему, сейчас я возьму трубку и услышу приглашение пошляться где-нибудь, нет, даже не приглашение — утверждение, которому нельзя отказать. — Пиздуй к моему дому, — и гудки. Делать нечего, трёхминутные сборы, оценивающий взгляд в зеркало, “Надо корни подкрасить” — мелькает в голове. Ключи, деньги, телефон в карманах и апатичное настроение. Снег рыхлым слоем покрывает землю, один из тех дней, когда люди предпочитают остаться дома, так тихо и безлюдно, что-то слышно собственное дыхание. Девятиэтажный, медленный и страшный, в тихой панике заката замер над мостом…* — Я здесь, — тихо в трубку. — Спускаюсь. Объявления и реклама громоздятся друг на друга, рваные замерзшие бумажки на стене, черно-белое и крупное “Гостиница! Низкие цены и комфорт!”. “Всё чревато” — думаю про себя, и рука тянется к отрывному ряду. — Интересуешься афишами для тех, кому за пятьдесят? — неожиданно раздаётся сзади. В голосе слышна такая обычная для него ирония. — Да пошёл ты, — беззлобно. — К чему такая срочность? — Пошли, — хлопнув по плечу, — заберём траву. — Твою мать, я ради этого сорвалс… — Тише, тише, — смеётся Резнор. — Потом угощу тебя чем-нибудь.

***

Чем хороши разговоры, пока идешь куда-то, так это тем, что тебе не нужно в упор смотреть на собеседника. Намного лучше, чем когда ты где-нибудь в кафе, и вы напротив друг друга. Не приходится отводить глаза, если задевается не слишком приятная тема, не нужно теребить руки, не зная, куда их деть, навязчивое “Чёрт, как я сейчас выгляжу, что с моим лицом” не крутится в голове. Он шёл справа от меня, разглядывая снег и держа руки в карманах. Молчание не всегда признак неловкости, в данном случае в нём нет абсолютно ничего, лишь желание подумать о своём с обеих сторон. — Ну давай, выкладывай уже, — Трент неожиданно прерывает хрупкое молчание всего вокруг. — Это к чему сейчас? — Что за херня произошла вчера? Ругань из разряда публичных расставаний, — в голосе слышится подлинный интерес, — уверен, будь Брайан тёлкой, в этом вашем спектакле не было бы нелогичности. — Да хуй его знает, Трент, — начал я, — меня бесит это его нездоровое желание поставить меня на место, а это в моей натуре, понимаешь, блять? Ну не могу я быть таким, каким он хочет меня видеть. А если кто-то пытается меня переделать, то наплевать на любые тёплые чувства, просто нахуй таких людей, просто нахуй, — вздохнул я. — Ты ведь был тогда у Дэйва, пару месяцев назад, когда ещё все в бутылочку играли? — Вроде бы… А, когда вы с ним ещё обжимались под какую-то пидорскую песенку? — смеётся Трент. — Да пошёл ты, — я пихаю его локтем. — Давай дальше. — А что дальше-то? Его потом отпиздили под дружное "Педик! Говномес!", он эпицентром всех проблем назначил меня, так как я его сагитировал пойти "обжиматься под пидорскую песенку". — Ну, логично же. — Он повертел в кармане ключи. — Уорнер? — М? — Ты это... Ну, я понимаю всё, конечно, ну блять, ты че, пидор? — А ты проверить хочешь? — Как остроумно. Пришли уже, шутник. Перед нами вырос дом Стефена. — И с каких пор Пого загоняет дурь таким сомнительным типам? — Не знаю, как давно он продаёт тебе, — усмехается Трент. Кислый запах в подъезде, дверь которого прячется за рядами дешевых закусочных и магазинов с пивом и презервативами, в узком проулке, под тоннами десятков этажей сверху, полуквартира-полуподвал, уютное пристанище мрачных укурков и Joy Division. Если не сказать "притон". Стук в дверь равен бездействию, даже не будь там музыки, вряд ли кто бы поднялся, чтобы открыть. Трент поднимает ногу и несильно бьёт по двери, та мгновенно поддаётся. Рваным треском в уши врывается смех и сюрреалистическое звучание Bauhaus. Пост-панково-прокуренный рай в 14 квадратных метрах. — Стиве-е-ен, — протягивает он, и Пого мгновенно оборачивается с оскалом на лице. Резнор захохотал. — Мы за травой. — Твою мать, ты и так мне должен, — раздраженно произносит Биер. — Ты же знаешь, что я верну… Потом. Давай, мы же договорились. Он уходит куда-то на кухню, видимо, в эпицентр не очень прибыльного бизнеса. Оттуда слышен шорох и звон бутылок. Пока Пого возится с марихуаной, я осматриваю присутствующих. В комнате трое, не считая нас. Скотт в обнимку с непонятного пола и возраста существом, в руках какое-то дешевое подобие алкоголя, кажется, взято из соседнего ларька, по соседству мостится Брэд, в его глазах не отражается даже намек на восприятие происходящего. — Он под чем? — с кривой ухмылкой спрашивает Трент. — Циклодол, — хихикает челкастое нечто под боком Путески. — Н-да, отлично проводите время… — вставляю я. Тут до меня доносятся первые аккорды Come As You Are. — Блять, это что, грандж? Господи, вырубите. Брэд мычит что-то в ответ, уже совсем не в состоянии шевелить языком. Друг или подруга Скотта тянет руки к его ширинке, как-то чересчур пошло засасывает, с противным причмоком. От созерцания подобной картины, так сказать, вживую, не читая где-то и не просматривая это в фильме о подростках-оторвах, из самых желудочных глубин к горлу подходит понятного содержания ком. Нет, это не подростки-оторвы, это лишенные амбиций на старте увальни, контингент с сомнительным будущим, процветающая нелегальщина и риск сесть за наркотики. Мои лучшие друзья, которые не придут на помощь. — Пошли, — бросает Трент, кивнув Стефену и запихнув пакетик во внутренний карман куртки.

***

— Ты, кажется, обещал меня чем-нибудь угостить, — усмехаюсь я. — Разве что косяком, — он достаёт из кармана зажигалку. Мы дома у Трента. В его квартире пахнет порошком, холодный режущий свет прямыми потоками льется из широких окон, на полу темный ковер с длинным ворсом, на стеклянном столике стопка Rolling Stone соседствует с National Geographic. Он снимает куртку и садится на пол, опираясь спиной на этот столик, его затылок касается мягкой башни журналов. Я сажусь рядом. — Кхм, так ты будешь? — Давай, — аристократически тонкие руки зажимают веселье в папиросной бумаге и протягивают мне. Такой привычный и родной щелчок зажигалки, косяк нехотя загорается, Резнор затягивается первым и передаёт мне. Несколько минут — и вот голова самопроизвольно кружится, всё становится таким нереальным, и без зеркала понятно, что на лице растянулась блаженная улыбка. Все смотрится лучше через призму неестественного счастья, да? Эйфорическая пелена, завиваясь, устремляется вверх, прозрачным облаком вновь опускается обратно, туман расслабленного счастья дурманит. Голос Трента на этот раз не нарушитель всеобщей тишины, нет, его опьяненный и мягкий тембр в абсолютной гармонии с белесой мутной атмосферой над этим островом дыма. Он произносит: — Брай? — М-м-м-м?… — Ты знаешь, о чём я думаю? — Нет.. О чём? — Молко.. Так похож на девушку… Даже без косметики.. — он затягивается. — Скажи мне, вы спали с ним? — А, я знаю, — с тихим ленивым смехом, будто в замедленной съемке. Так смеёшься, когда у тебя в крови присутствует что-то наркотическое, — ты сейчас меня нак… накурил, чтобы я тебе всю подноготную, да?… — Э-э-э, нет, зачем.. — Не спал я… С ним.. — Хотел? — Да… Созерцание потолка в дымке марихуаны, в голове проносятся масляные картины, губы Молко, его вишнёвый блеск, ресницы под слоем Mac, дальше следуют ключицы и тонкая хрупкая шея, чувствительности кожи фактически визуальна, кажется, только один поцелуй — и засос. Дальше воображение берет на себя ведущую роль, в сознании проплывают картины, торчащие ребра и безволосая грудь, плоский живот, в низу — почти невидимым напылением идут редкие волоски, ведущие к… — У тебя стоит, — совсем равнодушным тоном. — Ага, — протягиваю я. Мысли совсем кипят, дурь и её эйфорическая призма совсем одурманивают, и я тяну кисть к его ширинке. — Ты не туда, — безучастно. — Туда, — расстегивая верхнюю пуговицу. — Нет, — затягиваясь, держа свободную от косяка ладонь на полу и не предпринимая ни единой попытки сбросить с себя мою руку. Гротескная зарисовка: похуизм Трента и моя излишняя эрогенность. Я расстегиваю ширинку, а взгляд Трента даже не двигается. Только когда природа тела даёт о себе знать и у Господина Хладнокровие встаёт, по его лицу будто пробегает оскал, смешанный со слабостью, глаза на мгновение прикрываются, белоснежные зубы прикусывают нижнюю губу. Я кладу его руку в свою и беру ей его член, уже с крепким стояком, две ладони — его и моя — плотно прилегают к возбужденной плоти… По нарастающей, до первого сдержанного выдоха, это сексуальное шипение и глоток воздуха. Сплетение бледной, с трескающимся лаком руки и руки куда более аккуратной, с подпиленными ногтями. Я смотрю на его напряженно-расслабленное лицо, дергающиеся ресницы и приоткрытый рот, продолжая статично двигать кистью. Смольные локоны спадают на глаза, язык через каждые несколько секунд облизывает передний ряд зубов. Предоргазменное мгновение, эти сжатые челюсти и зажмуренные глаза, и вот логическое завершение, — неритмичный, короткими толчками, выброс бело-прозрачного и густого семени, под аккомпанемент уже не сдержанного стона, плавный перекат октав в палитре его тембра.

***

К моменту отступления от эйфории, в мозгу рождается отчаянное “Какого чёрта?”, любое удовольствие несёт похмелье, похмелье несёт как минимум стыд. Вот только смущенным и сконфуженным здесь оказался не я. — Неужели я застал Принца Самообладание в растерянности? Пауза в несколько секунд. — Брайан, понимаешь, я не гей, — прожевывая каждое слово. — В этом нет ничего гейского, — усмехаюсь я. — Ты остаёшься натуралом, это ведь просто помощь в получении оргазма. Дружеская, если угодно.