Рыжая страсть

      У всех чувств есть цвет, и Гелла почему-то верит, что у ее Страсти к Воланду – отчаянно рыжий.       Гелле нравится мыслить общими понятиями. Иногда вампирше кажется, что в ее голове все слова написаны с больших букв: Страсть, Одиночество, Вера...       Ей, конечно, привычнее сладко-горькое Безверие, мучительное и манящее. Каждое мгновение, которое она проводит, упиваясь этим ощущением, кажется бесконечным – как вся ее длинная жизнь.       У ее Безверия – цвет крови, обагрившей мраморные плиты. Мессир говорит, что Гелла могла бы представить себе этот цвет иначе – цвет вина, разлитого на залитом лунным светом балконе Понтия Пилата. Вампирша смеется, оскаливая полупрозрачные клыки: опять господин несет чушь.       Гелле нравится молчание, и его она пишет с маленькой буквы. Все, что ей просто нравится – с маленькой. Она часто слушает странные речи, сидя рядом с господином и подперев голову рукой. Слушает и знает все.       Форма доверия у мессира особенная – никогда не скажет более, чем следует знать.       Гелла привыкла, как привыкла и скрывать от него любое проявление чувств, недостойных слуги самого Дьявола.       Мессиру не нравится, когда его так называют. Это вызывает в нем свинцово-мрачное Раздражение, тяжкое и томительное.       Гелле нравится раздражать его.       А еще она никогда не расскажет, что знает цвет Одиночества, так часто волнующего ее в эти странные дни в Москве.       Потому что у него – цвет глаз одинокой женщины в черном платье в белый горошек. Потому что это Одиночество принадлежит лишь ей, Гелле, и она не хочет тревожить господина.       Мессиру больно. Он мучается от неразделенности каких-то неподвластных ему чувств.       Гелла предпочитает просто кивать, чем говорить о Понимании. Зачем?       У Понимания – цвет какой-то кремовый, удивительно напоминающий оттенок платья королевы.       Почему именно такие цвета?       Гелла вообще не знает никаких ограничений в раскрашивании своего мира. Так вздумалось ее разуму, неподвластному даже всесильному мессиру.       Он смеется над нею, но смеется с опаской, потому что ни за что не хочет ее ранить, ее, хрупкую и мучительно ревнующую Геллу.       Ревность бесцветна. Она одинакова для всех.       Ревность – чувство даже более человеческое, чем Страсть.       Круг образов и мыслей замыкается на Страсти.       Гелла не может удержаться от падения в пропасть. Она сгорает в пламени, разожженным не ею, но кем-то, кто, вопреки ее Безверию, все-таки существует.       Женщина мучительно сжимает руки. Сцепляет и расцепляет их за спиной. Касается плеча грустящего и томимого чем-то господина.       Молит о чем-то безмолвно, по-пушкински (Гелла читает Пушкина, потому что мессиру нравится ее голос, когда она нараспев произносит слова стихотворений, в которых якобы сокрыта золотистая Надежда) безнадежно.       Получает лишь смешок в ответ.       Обреченно-хрупка ее мертвая жизнь здесь.       Гелла затихает до новой ночи, когда он молча позовет ее, а она так же молча придет.       В Одиночестве у ее Страсти еще более рыжий цвет.