Условная граница

У Бонни магия болтается где-то на отметке «ноль», зато Кай как заряженная батарейка и чуть ли не светится от бегущей по венам силы. У него есть сотня очков форы, у нее ― почти обреченность. ― Тебе ведь нравятся считалки, Бонни? ― спрашивает он буднично и проверяет, насколько туго затянуты узлы на ее запястьях. ― Надеюсь, тебе удобно. Заметь, я даже не стал привязывать тебя к стулу. «А просто заботливо усадил на диван, заткнул рот и немножко ограничил свободу, самую малость. Разве можно меня упрекать за это?» ― слышится Бонни, но она только дергает плечом, отгоняя назойливый голос. Не может же ублюдок залезть к ней в голову. Не может же, да? Один. У Кая слабость к ретро и странная одержимость домом Сальваторе. Ну или ему просто по душе интерьер гостиной, в Мистик Фоллс особо не разгуляешься по части декораций для пыток и убийств. Хотя в подвале, как считает мнимый дизайнер в Бонни, тоже неплохо, но там валяется без сознания Мэтт, а Каю по душе интимный свет и тет-а-тет. ― Конечно, нравятся! ― сам же и отвечает он, словно вспомнив про полоску серебристого скотча на ее губах. ― Все любят считалки. Эники-беники, да? Девяносто девять. Кай щелчком пальцев разжигает камин. Бонни зажмуривается, чтобы хотя бы не видеть его. Хочется так же легко перестать дышать. От Кая за километр несет кровью (чужой) и безумием (его). Два. ― Открой глаза. Кай снился ей столь часто и до озноба, что теперь сложно поверить в его присутствие. Сложно, горько и очень не хочется. В детстве она так же боялась прививок: убегай или нет, плачь или нет, а придется смириться и стиснуть зубы. Сдаться. Вот только Кай ― это не шприц, вместо тонкой иголки ― остро заточенный нож, способность высасывать магию и припорошенная снегом злость. ― Ты меня предала, Бонни, ― укоризненно произносит он и легко проводит тыльной стороной ладони по ее щеке, оставляя на коже легкий багрянец. Если не знать, что кроется за прикосновением, можно ошибочно принять за ласку. За окном шумит ветер. Девяносто восемь. Бонни сглатывает ком в горле, от подкатывающей волнами тошноты кружится голова. Три. ― Ты ударила в спину, как трусиха. А я ведь даже попросил прощения. ― В его голосе на секунду проскальзывает тонкой змейкой обида. ― Ты хоть представляешь, как сложно впервые за сорок лет жизни перед кем-то искренне извиняться? Он опускается перед ней на колени, смотрит теперь снизу вверх, и Бонни становится действительно страшно: пламя в камине за его спиной напоминает адский нимб. ― Ты надеялась, что я сдохну? Эники-беники… ― Он смотрит ей прямо в глаза. ― Был в заповеднике. Там заметают снега. Бонни плевать на считалки, она слишком долго собирала себя по кусочку и разучилась играть: из сотни запертый в прошлом веке Кай позволял отыскать только девяносто семь, но из них четыре принадлежали ему. А теперь не найти ни песчинки. Кай резким движением срывает с ее губ скотч. ― Ты окончательно спятил. ― Бонни, конечно, ни разу не психиатр, но диагноз виден невооруженным взглядом. Можно ставить печать и отправлять в дурдом. Обоих. ― Разумеется. Я даже спрятал остаточную личность Люка в коробку, а потом поджег. Метафорически, конечно, но мне помогло. Попробуй на досуге, вдруг так ты сможешь избавиться от кошмаров. Кай их и насылал, знает Бонни. Девять-шесть-пять. Тринадцать. Двадцать один. Бонни теряет цифры, он прекращает считать. ― Мне жаль. ― Ложь. «Кто сказал это?» ― не спрашивает Бонни. Ответа уже не найти. Веревка соскальзывает с запястий. Пощечина не звенит, потому что Кай перехватывает ее ладонь; магия сквозь пальцы не утекает. Дрова в камине потрескивают, едва ли создавая в гостиной уют, но разбивают колкую тишину. Бонни все еще слишком слаба, Кай постепенно разряжается. Она только дышит глубоко и избегает смотреть ему в глаза. ― Я по тебе скучал. Бонни в этом ни секунды не сомневается. ― Я ведь пытался быть хорошим, ― уверенно говорит он стенам, камину и целому миру, но только не ей. ― По-настоящему хорошим! ― Но остался плохим. ― Разве не в этом смысл? Она смаргивает непрошеные слезы и кивает: ― Да. Конечно, в этом. Сорок девять, вспоминает Бонни. Пятьдесят один, ловит ускользающую мысль Кай. А посередине ― пожар, приправленный перцем. ― Я просто не могу быть хорошим, ― хрипло шепчет он ей на ухо, целует в шею. ― Но ты-то уже стала плохой. Когда-нибудь это закончится, думает Бонни. Не будет ни ее, ни Кая, ни дурацкой игры в считалку, ни собственного счета от нуля и до ста. Ничего не будет, только вечное затмение и зима. А пока есть горячие губы, клеймящие кожу, ладони, которые впервые не стремятся вытянуть из нее всю магию до последней искры, и понимание ― без него было чертовски пресно. ― Это не любовь? ― спрашивает она тихо и молится, глядя ему в глаза: ответь правильно. Ответь правильно. Пожалуйста. ― Конечно, нет, ― понимающе ухмыляется Кай. ― Пожар. Пятьдесят. Половина. Граница условна и проста, как щелчок пальцами: Бонни на диване, Кай ― перед ней на коленях, а между ними ― тончайшая нить, переступишь ― сгоришь дотла. У Кая сумасводящая улыбка и чернота в глазах ― не смотри, если не хочешь пропасть. Бонни цепляется за его плечи, словно пытаясь решить: остаться или сбежать. Это так важно: знать, что у тебя есть выбор. Важно и глупо, потому что никакого выбора на самом деле не существует. Бонни толкает его в грудь, заставляя упасть на спину. Смотрит сверху вниз, ощущая себя не то чтобы победительницей, но ― определенно ― не поднимающейся на эшафот проигравшей. Кай улыбается криво: что дальше? Она садится к нему на бедра, хватает за шею и с наслаждением сдавливает, оставляя под пальцами красные пятна, которые позже станут отменными синяками. ― Убьешь меня? ― Кай ехидничает, подначивает, проверяет. Она только внимательно смотрит ему в глаза, уже не надеясь не утонуть, просто знает, что при любом раскладе утопит и его. Сердце колотится, как безумная облезлая кошка, ударяясь о ребра, и Бонни сдается. Она целует его так, словно и в самом деле собирается убить. Как чертов паук-вдова. Все границы, правила и условности стерты, и отыскать, где проходили линии, уже не получится. Остается только зализывать следы от собственных пальцев на его шее и чувствовать, как горячие ладони ласково касаются спины. ― Ну же, Бонни, будь плохой девочкой, ― просит Кай. ― Хоть раз в жизни. Ему, похоже, очень важно утянуть ее за собой. У Кая сумасводящая улыбка, и Бонни кажется: этого достаточно, чтобы шагнуть за ним, переступая, сметая, сжигая все границы. Пепел разнесет ветер. Бонни целует его в шею, оставляя свои метки, почти ощущая сердцебиение, проходится зубами по коже. Кай резко выдыхает, сжимая пальцами ее бедра так, что не остается сомнений: не отпустит. Как игрушка, с которой невозможно расстаться, думает Бонни и забывает всё и всех, сдувая песчинки ненужных слов и воспоминаний. Он буквально сдирает с нее футболку, стремясь добраться до кожи; проводит языком по ключице, и Бонни сдается, отдавая ему победу. Кай Паркер похож на болезнь, он ломает кости и кипятит кровь. А Бонни просто устала искать лекарство. Нужно выработать иммунитет. Она прижимается к Каю, словно от этого зависит ее жизнь, и почти не злится, увидев в его глазах неприкрытое, хвастливое, жесткое торжество. Только в отместку кусает его в плечо. Кай хрипло смеется, бормочет что-то невнятное, а затем рывком снимает с нее брюки – это что, треск ткани? – и не слишком-то бережно укладывает ее на спину. ― Купишь новые. ― Не дождешься. Бонни, конечно, совершенно не психиатр, но диагноз ясен и прост: спятили. Вот только какая, к чертовой матери, разница, если у Кая горячие ладони, хриплое и рваное дыхание, а у нее самой ― молочно-серый туман перед глазами и нескончаемое «я всегда побеждаю», бьющее по ушам. *** ― Это ведь просто считалка, давай, ― просит Кай и чертит пальцами непонятные узоры на ее спине. ― Эники-беники, вечные пленники. ― Ведьма влюбилась в козла, ― обреченно и со смешком сдается она, внимательно глядя ему в глаза. ― Эники-беники, почти соплеменники… ― Вместе сгораем дотла. Он шепчет это так тихо, что можно подумать, будто и вовсе молчит. Но Бонни слышит, потому что чертов Кай Паркер впитался в ее кожу, сердце заходится в гребаном сумасшествии. Есть границы, которые нельзя нарушать, даже если они условны и совершенно бесполезны. Сто, заканчивает она наконец-то нелепый подсчет. Кусочки собраны ― глаза жжет от дыма и слез. Ноль, понимает Кай. Дальше некуда ― в венах пожар и боль. ― Хеппи-энда не будет. ― Я знаю.