Симулякры

Прирожденный охотник. Дину кажется, будто эти слова тяжелые, как старинный шкаф, тот самый, под которым на последней охоте нашли девчонку лет тринадцати, ровесницу Сэма. Дин видел в морге то, что от нее осталось — кости всмятку, каша из мелких осколков, неподъемная тяжесть. Неподъемная. Словечко из проповедей, которые Дин перестал слушать лет десять назад. А теперь папа стоит у магазина на заправке и говорит, будто Дин — прирожденный охотник, и в этих словах горечь, не услышать которую нельзя при всем желании. Папа выпил, Дин с детства научился определять по голосу — от этого зависело выживание, его и Сэма. Папа никогда не причинил бы им вреда, Дин знает точно. Это естественно: полагаться на родителей, все дети так поступают, а папа справлялся на славу — с самой маминой смерти. — Ты похож на нее, — от этих слов Дин непроизвольно вздрагивает. Тревожный колокольчик: тяжелые слова, да и Сэм в последнее время как сдурел. В пять лет еще можно бояться собственного отца, которого видишь реже, чем того требует социальная служба, но, когда в тринадцать ты на полном серьезе советуешь своему старшему брату держаться от папы подальше... Эту мысль не удается закончить, Дин пытается раз за разом и не может, а папа продолжает говорить, и все только больше запутывается: — Ее такой вырастили. Она не была самоучкой. Но она никогда этого не хотела, — взмах рукой, и папа на мгновение теряет равновесие. Дин подставляет плечо моментально — рефлекс, поддержать старшего, должен быть порядок, всегда подчиняться, беспрекословно. — А для меня это смысл. Это важнее всего, но ты, — рука оказывается у Дина на шее, неправильное, не случайное прикосновение, — ты наверняка хочешь уйти, Дин. Я прав? — Нет, — говорить много сейчас нельзя, папа не поймет, не услышит, пропустит мимо ушей. Только коротко и внятно. — Я никуда не уйду. — Это всегда так, — папа повышает голос, — самые лучшие охотники рано или поздно завязывают. Они думают, что завязали, но охота находит их везде, запомни, Дин. Из них получаются примерные граждане, некоторые даже заводят себе семьи, и это хорошие семьи, в них умеют любить. Но потом все рушится. Слова бьют по нервам, а отец притягивает Дина ближе, еще, прижимается лбом ко лбу; следовало бы отстраниться, только Дин почему-то не может. — Мы — твоя единственная семья, другой не будет. Даже не пытайся. Дин открывает рот, чтобы возразить, сказать, что другая семья ему даром не нужна, что он не уйдет, никогда, но тут папа выдыхает «Мэри», и это еще один тревожный колокольчик — слишком поздно. От отца разит перегаром, у его слюны затхлый привкус и, когда он проталкивает язык Дину в рот, Дин не чувствует ничего и ни о чем не думает — кроме рвотных позывов, которые во что бы то ни стало нужно подавить. *** Папа сдал. Эта мысль приходит в голову на следующей охоте, и Дин открывает глаза шире, — ничего не показывать — недрогнувшей рукой всаживая кинжал в слишком быструю тварь. Папа шипит от боли и оседает, держась за располосованную грудь, и, когда Дин падает на колени рядом, ощупывая-проверяя, и с ужасом понимая — не справиться, повторяет свое «Мэри» быстро сереющими губами. Папа улыбается. — Его кто-то проклял, — говорит Дин позже, в больнице. Папа спит; немолодой врач сказал, что опасность миновала, но Дин не хочет уходить, не может оставить папу одного. — Ведьма, наверное. Сэм сводит брови: — С чего ты взял? — С того, — Дин огрызается. Не нужно было отвечать на звонок, к черту телефон, пусть бы Сэм оставался в номере очередного мотеля. Антисанитария, бурито и порно по старому телеку — оптимальное сочетание, куда лучше запаха хлорки и вымораживающей больничной повседневности. Хотя от порно Сэма воротит. Да и бурито он не переваривает. — Дин, — его тянут за рукав, и Дин наконец поворачивается, чтобы взглянуть брату в лицо. То, что он видит на этом лице, Дину совсем не нравится. Младшие братья не должны так смотреть на старших, не должны опекать, это неправильно. — Ты никогда не хотел... жить другой жизнью? — спрашивает Сэм осторожно, и это нелепо, как их молчаливая война, начавшаяся года три назад, когда Дин стал пропадать по вечерам. Папа, помнится, отнесся с пониманием, а вот Сэм не упускал случая взглянуть с укоризной — и отгородиться очередным учебником. Тогда-то он и начал учиться всерьез. Ему все легко давалось, может, потому, что с семи лет он обеспечивал отца и Дина информацией. Так и было — они охотились, а Сэм, уже тогда читавший быстрее Дина, искал в книгах и газетах то, что могло им помочь. Нет, не поэтому. Дин знал: другие дети не такие, как Сэмми. Окончательно он понял это в Омахе, штат Айова. Они остановились там на несколько месяцев, и Дину пришлось ходить в школу. На испанском рядом с ним сидела зануда Сюзи Блэкуокер, носившая офигительно короткие юбки; год назад Сюзи приняла участие в популярной телевикторине «Одаренные подростки» и выиграла несколько тысяч баксов. Сюзи чуть картавила, когда говорила, и была безумно удивлена, обнаружив, что Дин понимает мудреные слова вроде «метатекст», «гипербола» и «симулякр». Правда, насчет точного значения «симулякра» Дин уверен не был, но «фармакон» и «поэтика» на всякий случай произнес. Для достижения его промежуточной цели этого оказалось достаточно — Сюзи целовалась с куда большим умением и страстью, чем его обычные пассии. Правда, уже на второй день тесного знакомства у Дина от нее начала болеть голова, но ради «деконструкции» и «диалектики» можно было потерпеть. Дину даже стало казаться, что он серьезно влюблен, и казалось так ровно до момента, когда пришлось свалить из Айовы. Лицо Сюзи выветрилось из памяти быстрее, чем слова, которыми они изредка обменивались — она не раздумывая, оправдывая свое звание «одаренной», он — повторяя понятия, услышанные от младшего брата. Демон его знает, зачем Сэму понадобилась книга «Течения постмодернизма», забытая кем-то в мотеле, только он выучил ее наизусть и время от времени сыпал заумными фразочками, когда Дин его особенно доставал. Дин поначалу думал, что это изощренные маты, и пытался запоминать. Ну и назапоминал, на свою голову. Впрочем, ноги Сюзи того стоили. Если такими ногами, как у Сюзи, Сэм похвастаться не мог, то по заумности давал ей сто очков вперед. И это при том, что она была на четыре года старше, да еще победила в телевикторине. Сюзи оставалась одной из немногих девчонок, чье имя Дин не забыл; он подозревал, что дело не так в ней, как в Сэме и его чертовых симулякрах. В конце концов, зануды сами по себе Дина привлекали мало, даже в коротких юбках. Но Сюзи знала о течениях постмодернизма, поэтому с ней Дин чувствовал себя почти как дома. Сюзи в который раз подтвердила Дину исключительность его гениального брата. И вот теперь гениальный брат, чуждый семейному делу, которое он после своих первых трех охот не одобряет от слова совсем, спрашивает у Дина: «Ты никогда не хотел жить другой жизнью?». — Ты о чем, — это не вопрос, попытка отделаться. Дину совершенно не хочется говорить с Сэмом, даже смотреть на Сэма, потому что тот всегда чувствует, если Дин лжет. Иногда Дину кажется: его младший — телепат, он может прочитать мысли, а это ни к чему, совершенно, отец никогда не причинит им вреда, Дин знает точно. Отцу нужно отдохнуть и пить поменьше, в последнее время он не знает меры, это Дин готов признать. Отец сдал — нет, не так, папа сдал, он мог сдохнуть к черту на этой охоте, и, может, его действительно прокляли. Нужно узнать точнее, позвонить дяде Бобби, к примеру. — Дин, тебе скоро восемнадцать. — А? — Будто это имеет какое-то значение. Взрослым Дин стал гораздо раньше, он уже и не помнит, когда. — Ты можешь уехать, — Сэм говорит с нажимом — Дин слышит в его голосе чужие интонации и не хочет задумываться об этом. — Поступить в колледж. Дин фыркает. — Наняться на работу, — уверенно продолжает Сэм, — тебе это легко удается. Люди тебя любят, ты никогда не останешься без дела. Ты многое умеешь, не только в тачках разбираешься. Ты не обязан следовать за отцом. В последнее время это все чаще «отец», а не «папа». Иногда даже «Джон». Сэм еще не спорит с отцом, но уже позволяет себе не соглашаться, и Дин не понимает, как это у него получается. Уважение к старшему, беспрекословное подчинение — не для Сэма, Сэм упрямо прикусывает нижнюю губу и не соглашается. Молча — пока. Удивительнее всего, что это не-согласие папе нравится, заставляет его улыбаться, редко и скупо — адресованная Сэму отцовская улыбка. Настоящая. Дину не достается таких улыбок. С недавних пор ему перепадает кое-что другое, то самое, из-за чего так сдал папа. Ведь дело не в выпивке. Не только в ней. — Ты предлагаешь мне вас бросить? — Дин качает головой. — Не терпится отделаться от надоедливого старшего братца? Он ухмыляется, а Сэм хмурит брови: — Не смешно. Послушай, Дин... — Нет, это ты послушай, — проходившая мимо палаты рослая медсестра бросает пронзительный взгляд, и Дин заставляет себя говорить тише: — Мне нравится охота. Я занимаюсь ею дольше, чем машинами, я — прирожденный охотник, черт побери, нас такими вырастили. А вы с отцом — моя семья. И это не изменится, когда мне будет восемнадцать, или двадцать, или восемьдесят девять. Папе сейчас нелегко, у тебя скоро начнется форменный гон, и я вам нужен. Так что если ты, малолетний придурок, надеешься от меня избавиться, так просто у тебя не выйдет, — заканчивает Дин победоносно. Он полагает, что уж на эту речь Сэму нечего возразить, но Дин — не папа, с Дином Сэм спорит открыто, и он слишком много знает, чтобы на самое окончательное заключение не найти этих, как их... контраргументов. — Дин, — Сэм говорит спокойно и почти устало, — ты не обязан все время думать о нас. Об отце, — по его лицу пробегает тень, — или обо мне, — голос Сэма не дрожит, и это Дину не нравится так же, как непривычное выражение лица младшего. — Ты и так... сделал куда больше, чем обычно делают старшие братья. — Ты что такое... — Помолчи, — это снова не сэмовы интонации, непримиримые, жесткие, и Дин подчиняется без раздумий, только секундой позже сообразив: какого черта. — У тебя нет никакого долга перед нами. Ты помогал отцу сколько я себя помню, ты всегда был рядом, но я теперь достаточно взрослый, чтобы справиться. Тебе нужно что-то свое, Дин, совсем свое. Колледж, работа, дом... семья. Не такая, как мы, своя семья, Дин! Настоящая, — Сэм прикусывает губу. Он не смотрит на Дина, и говорить ему совсем не легко, как вначале. Хочется заткнуть его так же бесцеремонно, как он только что оборвал Дина, только так — не получится. Дин знает наверняка. — Ты должен жить нормальной жизнью. Мы с отцом позаботимся друг о друге, — вот это уже ложь. Дин иногда представлял, как бы жили папа и Сэмми, не будь его с ними — и выходило, что ничего особенно не изменилось бы. Но в последнее время он смотрит на все по-другому. — Я позабочусь о нем, — исправляется Сэм. — Я знаю его не хуже тебя, я потому и не соглашаюсь с ним, что знаю лучше — ты знаешь, что я не соглашаюсь. Я знаю, что делать, я смогу... только, Дин, уезжай. Уезжай, пожалуйста, — теперь Сэм поднимает глаза. Они сухие, и в их выражении — упрямство, которое может сдвинуть любую тяжесть, почти осязаемое. — Похоже, я ошибся, — говорит Дин. Сэм смотрит ему в глаза. — У тебя уже начался форменный гон. Дину кажется, будто он слышит звон, с которым что-то разбилось. Доверие, быть может. *** Конечно, Дин не уезжает, когда ему исполняется восемнадцать. Несколько раз Сэм пытается поговорить с ним об этом, но Дин отшучивается, отмалчивается, избегает, пропадает по вечерам — ничего нового. Отец становится спокойнее, меньше пьет и больше не подставляется на охотах. Он теперь не всегда зовет Дина «Мэри», а Дина уже не тошнит, как в первые несколько раз. Ко всему привыкаешь; немного боли и грязи — а потом можно жить дальше. С этим можно жить. Дин охотится, влюбляется, донашивает отцовскую куртку, слушает рок и колесит на подаренной машине. У него лучший в мире отец и брат, которого он защищает; он помнит свою мать, которая улыбалась и срезала корки с хлеба, и этого достаточно. Дина все устраивает. Иногда они с отцом уезжают на охоту вдвоем, и это нормально, паршиво было только поначалу. Может, Дин бы даже получал удовольствие, не будь неведомая хрень в его голове сильнее чертовой физиологии: он кончает отцу на руку, но отказывается думать об этом так. Он раскрывается, он стонет, когда отец сминает его губы своими, жестко и властно; а потом Дин слышит предупреждающий звон, и приходится думать о чем-то другом, чтобы не сойти с ума. В такие моменты Дин вспоминает Сюзи Блэкуокер. Не ее лицо — лица он не помнит, даже не может сказать, носила ли она очки. Не лицо и не ноги, как ни странно; Дин вспоминает чертовы симулякры. Обычно это становится последней каплей. В жизни Дина слишком много Сюзи Блэкуокер, он думает о ней каждый месяц или даже чаще, но, за исключением этого, все в порядке. Просто она была его первой крышесносной любовью, и он точно знал, что не ее поля ягода. Сейчас она наверняка в колледже, ее ждет успешная карьера и парень ее круга, она-то не зарыла свой талант в землю, а у Дина и таланта никакого не было. У него — поддельные кредитки и работа ассенизатора, потому что монстров тоже кто-то должен убивать; а еще у Дина есть семья и неведомая хрень в голове, поэтому большинство дней — это хорошие дни. Поэтому он остается собой. Сэму того, что у них есть, недостаточно. Он больше не пытается убедить Дина неизвестно в чем; он молчит, когда застает Дина в ванной после очередной охоты с отцом и видит след человеческих зубов на шее брата. Дин тогда делает вид, будто не понял, в чем дело, — ничего не показывать — потому что врать про укус призрака совершенно не хочется. Дин ненавидит врать. Сэм больше не спорит с Дином, зато начинает спорить с отцом, которого они оба все реже называют «папой». Сэм не пропадает по вечерам; он нравится девушкам, но учеба и споры важнее. Дин уверен: лучшая семья — это та, в которой умеют молчать. Дин — прирожденный охотник, но ему не нравится охотиться одному, если отец не в отъезде. Папа никогда не причинит Сэму вреда, Дин знает точно, вот только они слишком похожи, Сэм и отец. Их нельзя оставлять одних. Когда Дин возвращается с очередной одиночной охоты — ему двадцать, и жизнь прекрасна, — Сэм щеголяет синяком под глазом. Это не единственный его синяк, о происхождении которого молчат оба — и Сэм, и отец. После этого они не говорят друг с другом две недели; так неправильно, а младшие братья не должны отдуваться за старших. Больше Дин не слушает отговорок вроде близящихся экзаменов, контрольных и промежуточных — теперь, когда отец занят, Сэм охотится вместе с братом. Они делают дело, подлатывают друг друга, если нужно; потом отдыхают — мотельный номер, бурито, Чак Норрис по старому телеку и никакой Сюзи Блэкуокер. На охоте с Сэмом Дин вспоминает ее всего один раз, заполучив длинный порез поперек груди. Зашитая рана ноет, Дину хреново, он чувствует почти материальную тяжесть, которую не намерен перекладывать на чьи-то плечи, и не находит ничего лучше, чем подрочить. Это не самое умное решение — Сэм на соседней кровати просыпается от стона, который Дин не смог удержать. Сэм встревожен, спрашивает, что случилось, как рана и — верх идиотизма — чем был занят Дин. — Думал о Сюзи, — ляпает тот. — Сюзи? — Блэкуокер, — говорит Дин, будто это все объясняет. — Блэкуокер... из Омахи, что ли? — Ты ее... — Конечно, я ее помню, — перебивает Сэм. — Только разве она Сюзи? Вроде бы ее все называли Сью. Эта твоя склонность добавлять «и» к именам... — Сэм морщится, но ответ его вроде бы устраивает. Дин удивлен, что Сэм не забыл его айовскую подружку, а про «и» все ерунда; он уже не помнит, как было с Сюзи, но Сэм точно путает. Дин никогда не добавляет «и» к именам своих девушек. *** Дин не знает, что именно увидел Сэм. В свои восемнадцать он более наблюдателен, чем сам Дин; сначала Сэм спорит с отцом, до хрипа. Дин пытается не слушать, он вмешивается только когда брат и отец от споров переходят к драке — и впервые слышит слово «Стэнфорд». Стэнфорд и Стэнфорд, что такого, колледж-карьера-своя-семья, Сэм говорил об этом еще пять лет назад. Пять лет назад Сэм был готов отпустить Дина, и теперь тот не может удерживать брата. Сэм с самого начала был слишком умным для ассенизаторского дерьма вроде истребления нечисти, и плевать, что это получается у него все лучше и лучше, лучше даже, чем у Дина. Сэм отлично соображает; справедливо, если соображать он будет не в засаде на кладбище, а на какой-нибудь научной конференции. При слове «Стэнфорд» Дин, признаться, выдыхает облегченно: если дело только в этом, значит, Сэм ничего не видел, после отмены экзамена слишком рано вернувшись домой. В конце концов, Дин с отцом привыкли ничего не показывать, а Сэм был занят учебой. Он мог прийти в съемную квартиру и двинуться прямиком в их с Дином комнату, не обратив внимания на запертую дверь отцовской спальни. Он мог сидеть там и читать все время после своего прихода — до того момента, как вернувшийся из душа Дин его обнаружил. Сэм выглядел полностью поглощенным книгой и даже не сразу обратил на Дина внимание. А может, просто не хотел его видеть. Слово «Стэнфорд» вызывает облегчение только поначалу. Чем дальше, тем больше оно беспокоит Дина. Он пытается смириться — и не может; на самом деле он знал давно, ведь самые лучшие охотники рано или поздно завязывают. Думают, что завязали. Сэм — прирожденный охотник, и неважно, хотел ли он им становиться. Отец не хотел тоже, но стал, а ведь отца, как и Дина, не растили таким с младенчества — Дин помнит мирную жизнь, помнит мать, которая срезала корки с хлеба. Сэм и отец — все, что осталось от той жизни, семья Дина; другой не будет. Сэм думает иначе. Сэм не знает мирной жизни, но он хочет узнать, хочет построить свое, и, может, у него получится — вопреки всему, что говорил отец. Пусть у него получится. Дин пытается думать так даже во время окончательной ссоры, когда отец говорит Сэму «можешь не возвращаться». Что говорит Сэм, Дин не слышит — он стоит на улице и не смотрит на окна первого этажа. Он сбежал; не хотел видеть, как Сэм собирает вещи. Когда Сэм вылетает из помещения, злющий и готовый убивать, Дин предлагает подвезти его до остановки. — И что ты будешь делать потом? — спрашивает Сэм, недобро сузив глаза. — Вернешься? Будешь дальше прикрывать ему спину? Дин не успевает ничего ответить, потому что Сэм наносит следующий удар — сокрушительный. — То, что он делает с тобой... это отвратительно. Это инцест. В глазах темнеет: да, инцест отвратителен, совершенно верно, не нужно объяснять Дину, он слишком хорошо знает — и понимает тоже хорошо, много лучше, чем хотел бы. Дин знает, что сам отвратителен, потому и не осуждает отца. Не имеет права. — Как долго? — Собственный голос кажется чужим. — С тринадцати лет, — отрезает Сэм. — Но тогда я не знал точно, только догадывался. Значит, видел. Потому и решился со Стэнфордом. Это должно быть больно, тяжело, но Дин не чувствует боли. Только пустоту — и странное удовлетворение. Больше не нужно врать, скрывать, молчать, сохранять семью. Теперь и семьи-то никакой нет. А может, не было с самого начала? — Он называет тебя «Мэри», Дин. Это... ты — просто замена, отец тебя совсем не знает. Он тебя использует. — Я нужен ему не как... мама, — возражает Дин. И тут же понимает: это ложь. Или мама — или оружие, вместо винтовки, а другого выбора нет. Но отец, во всяком случае, продолжает нуждаться в нем. А Сэмми... — Уедем вместе, Дин. — Ты же мечтал о своей семье? — Дин не знает, что ответить, он не ожидал этого предложения, он говорит первое, что в голову приходит, и тогда Сэм его добивает: — Ты — моя семья. Если ты поедешь со мной, мне не нужно никого другого. Эти слова бьют под дых, потому что нельзя, неправильно, Сэм всегда хотел жить иначе, но Дин не такой, он не сможет. Он нужен Сэмми. Он не уверен, что не причинит Сэмми вреда. Дин молчит слишком долго, и Сэм в конце концов кивает. — Ясно. — Ты не... — Ну почему же, — Сэм поднимает голову, — я все понял. Ты выбираешь его. Он уходит, не оглядываясь, а Дин смотрит вслед и думает почему-то о Сюзи Блэкуокер с ее симулякрами. Тогда, в Омахе, они расстались не потому, что Дину нужно было уезжать. Потому, что после очередного поцелуя Дин, забывшись, назвал ее «Сэмми».