Утопленник

Он помнил, как тонул. Как зелено-синяя вода океана медленно расступалась, утягивая на самое дно – и еще ниже. Как раскинул руки и не без труда заставлял себя расслабиться. Как внизу, под гигантским слоем воды пели левиафаны, а сверху, на деревянном парусном судне суетились люди в тщетной попытке спасти утопающего. Он помнил, как горькая вода царапала глотку и выбивала солью и жаром воздух из легких. Как инстинкт самосохранения и животная паника захлестывала с яростью волны – и в минуты этой слабости тело начинало судорожно цепляться за ускользающую жизнь, пусть и слабо. А потом он просто понял, что нужно принять волю темной воды, как до этого принял зовущий из океанской бездны голос. Чтобы, как бы парадоксально это ни было, выжить. Внезапное спокойствие одолело инстинкты. Он приоткрыл рот, выдыхая остатки воздуха и тут же вдыхая вместо него воду, и одновременно с этим распахнул глаза – чтобы смотреть на все удаляющуюся границу земли и океана, жизни и смерти. Под толщей воды левиафаны пели похоронную песню. Он медленно опускался на дно. Мелкие ранки и царапинки жгло, но боль казалась незначительной по сравнению с пожаром в легких. Дышать водой было больно – еще человеческий организм к такому неприспособлен. Вместе с пузырьками воздуха ввысь струилась кровь из искалеченных океанской водой легких. Соль, подобно кислоте, разъедала глаза – человеческие еще глаза – но он не жмурился до тех пор, пока это было возможно – пока покрасневшие, слезящиеся глаза не покрылись навсегда пленкой слепоты. Тьма распахнула свои объятия, всепоглощающее Ничего приняло и медленно растворяло свою новую добычу. Океан ласкал тысячами ледяных пальцев утопленника, забирался едва осязаемыми струями неколебимой воды под вымокшую одежду и будто бы касался души. Человеку казалось, что странные, черные с золотом нити забирались под кожу. Что он сам – сплетенная из этих нитей перетянутая струна, что звенела, грозясь вот-вот лопнуть. Он не сопротивлялся, что бы ни происходило. Иного он не помнил. Так было правильно. Было правильно бродить по звенящим струнам этого мира, что рождались из ветров Бездны. Было правильно смотреть из глубин черными глазами, дарованными Бездной – взамен ненужных слепых. Было правильно подавать руку упавшим на самое дно, с силой выталкивать их в лазурную высь лишь для того, чтобы они красивей, дольше и больнее падали. Было правильно танцевать между небом и землей, между черной водой и призрачным огнем по праву Ничего. Было правильно заботливо взращивать новую цивилизацию и быть с ней до самого конца. Все это было правильно. Но тот, кто имел множество имен, не мог зайти за свое «правильно». Поэтому люди манили его к себе, как неприкрытый огонь манит мотылька. Иногда он мог нарушить законы мироздания и говорить с остатками предыдущего воплощения Ничего. Эти остатки растворились в Бездне, они сами были ее волей, отличной от воли Чужого. Чужой знал, что, по сравнению с «Матерью», лишь временный пользователь силы. Мать – доступная ему часть абсолютного Ничего – не должна говорить. Она должна спать до тех пор, пока не потребуется новое воплощение. Но она не спала. Она жила, она дышала – и вздохи ее становились ветрами. Она шептала древние песни и иногда помогала отобрать самые интересные варианты завершения песен. Она заботливо исцеляла нанесенные людьми и гарпунами раны или, что случалось чаще, глупостью, уничтожившей очередную цивилизацию. Однажды Чужой удивился. Впервые на его памяти к уничтожению привела не глупость и жажда силы, а страсть, по нелепости называемая любовью. Он видел, как двое страдали из-за желания продолжать род; он видел разгоравшуюся из-за них войну; он видел брошенные ими полыхать руины великого города. После этого Чужой внимательней следил за жизнью интересных для него людей. Но сколько бы он ни наблюдал за ними – никогда не понимал того, что заставляет мужчин быть рядом со своими женщинами в ущерб своей свободе, а женщин воспроизводить потомство, несмотря на боль. Он не мог понять то, что могло вмиг сделать интересного обычным, а обычного интересным. Не мог понять эту первобытную силу. Но однажды его мать и подруга, его жизнь и сила прошептала: «Я научу». Бездна впервые подарила воплощению то, что называют «объятие». Если бы они были живыми существами – то, вероятно, были бы одного вида, но разного возраста. А потом, Дух из Глубин вновь ощутил касания незримых черно-золотых нитей. Его с силой выбросило из человеческой оболочки – потому что слабое тело могло попросту разорваться. Великая Сила до боли наполняла его существо, подчиняла собственной воле и неизбежно растворяла. Бессмертный утопленник вновь тонул, захлебывался соленым ветром и глотал кипящую от Силы кровь. «Живи, немертвый!» Властная воля играла на натянутой до предела струне-душе, вызывая дребезжащий звон. Та часть Ничего, что была им, отзывалась на звук собственного ядра, колеблясь в такт звуковым волнам. «Чувствуй! Понимай!» Он внезапно перестал видеть и слышать, но мог чувствовать малейшее колебание поглотившего его лазурного марева. Это был танец лунных теней, безумство песни вольного ветра – и этот танец, эта песня прошибала насквозь, жгла и вырывала кусочки сути, чтобы со свистом швырнуть их обратно. Вместо расступающейся перед телом океанской пучины – поглощающее марево Бездны. Вместо ласкающих тугих струй, созданных падением – вышибающий дух ветер. Властный голос безмолвно требовал, и звенящее молчание находило отклик в каждом уголке Духа из Глубин. Тонкие нити пронзали всю суть, вонзали в нематериальное сердце тысячи раскаленных игл. Это было похоже на вселение в чужое тело – но тел не было. Было пламя, был ветер, были сущности. Была иступленная боль, которую можно было перебить лишь более сильной болью. И в мгновение «перебивания» Чужой чувствовал блаженное удовольствие. Такое ни одно человеческое тело не сможет познать. Это было единственное, чему этим существам не нужно подражать. Подражали люди, неспособные на такое единение, как бы сильно не вжималось в порыве страсти одно тело в другое. Так тоже было правильно – если бы человек мог ощутить все, то не выдержал бы. Он не мог выдержать истинного облика Ничего – и уж тем более не сможет выдержать его истинную страсть. Да и Чужой не выдерживал. Он почти растворился в боли, приносящей блаженство, и, лишь собрав последние остатки воли, сумел разорвать отравляющую связь. Вновь материализовавшееся тело отозвалось болью, скрутившей просоленные океаном остатки органов и костей. Дух из Глубин, хрипло смеясь, упал на колени, а после растянулся на горячем парящем камне и, перевернувшись на бок, посмотрел на огромное холодное солнце – душу Бездны. Она, казалось, не устала; казалось, не чувствовала то же проникание чужеродного. Лишь горячий ветер-дыхание, трепавший черные пряди, слипшиеся навеки в сосульки соленой водой, выдавал похожесть ее состояния. Чужой по сохранившейся еще привычке прикрыл бледными веками глаза и, безумно улыбаясь, почти беззвучно прошептал: «Теперь я понял». Ему ответил очередной порыв пахнущего солью и кровью ветра.