De caelo in caenum

Дома. Юкимура осознал, что начисто успел отвыкнуть от родной речи: за последние годы по-японски с ним заговаривали разве что родные, когда он вспоминал, что иногда нужно звонить собственной семье. Менеджеры и новые знакомые говорили с ним по-английски, и как-то само собой вышло, что родного языка он не слышал уже несколько месяцев. И сейчас, протягивая паспорт сотрудникам таможенного контроля, глядя на дежурную вежливую улыбку, совсем непохожую на американскую, особенно остро почувствовал, что вернулся домой. Вчера, почти, впрочем, ни на что не надеясь, он написал Ренджи — адрес пришлось откапывать из старой почты, а сначала вспоминать от нее пароль — давно не пользовался. Несолидно же писать серьезным взрослым людям с адреса kami-no-ko. "Привет, как жизнь, как сам, а я завтра возвращаюсь", — конечно, чуть длиннее и вежливее, но совсем не то, что ожидаешь увидеть после долгой разлуки. Ответил ли ему Ренджи, Юкимура не знал — за сборами не успел проверить почту, потом, уже садясь в самолет, дисциплинированно выключил мобильник и планшет, а включать и смотреть было почему-то страшновато. Семь лет — это ведь очень, очень долго. Дольше, чем хотелось бы, чтоб было. Дольше, чем хотелось бы помнить. После многочасового перелета Юкимура всей душой мечтал попасть в ванну. Врачи, если уж на то пошло, не рекомендовали ему летать вообще, но что поделать, по морю поезда не ходят. К тому же, ему это нравилось. Нравилось, как закладывает уши, когда взлетаешь, нравилось сесть к окну и смотреть на облака сверху, нравилось, когда радуга круглая и когда навстречу выплывает большая тяжелая луна, а внизу море... Глупо, наверное, но в его жизни были поступки и глупее, чем пойти навстречу желанию полетать. Миюки-тян, лучший менеджер на свете, не подвела — журналисты не пронюхали, что он возвращается, а шелковый шарф и темные очки вполне могли одурачить не-журналистов. Будь он кинозвездой, как Кимидзима, наверное, не спасло бы и это, но теннисистов все же не узнавали под маскировкой, как поп-звезд. Объявление менеджер передаст телеканалам завтра, и завтра в обе его квартиры — и в парижскую, и в нью-йоркскую — примутся названивать особенно ушлые охотники за интервью. Потом его отыщут, конечно, но у него будет время собраться с мыслями и выдохнуть. Здесь и сейчас — никого лишнего нет. Юкимура был так в этом уверен, что когда его окликнули — громко и радостно, странно, что пол-аэропорта не сбежалось, — вздрогнул и ускорил было шаг. И — понял, что узнал голос. Семь человек — это уже маленькая, но толпа; его окружили со всех сторон, смеялись, кто-то хлопал по плечу, а Ренджи взял за руку и крепко сжал, и это было так похоже на те далекие-далекие годы, которые были их общими, так тепло, так правильно и так непохоже на ожидаемую в глубине души холодную встречу, что он растерялся и никак не мог заставить себя улыбнуться им всем в ответ. — Сильно устал? — тихо спросил Ренджи. Он так умел — чтоб фразу услышал только адресат. — Я... нет, это другое. Просто... просто не ожидал. — Я получил вчера твое письмо и всех собрал. Мы все очень скучали, Сэйичи. Он сделал ударение на "все". — Я знаю. Я тоже... очень. — Расскажешь, что случилось? — Да. Только потом, ладно? Ренджи улыбнулся, приоткрыв глаза, и кивнул. Как хорошо, что он по-прежнему понимает без слов то, что ты не можешь выразить вслух. Они изменились. Юкимура помнил их семнадцатилетними — свежий мартовский день, аэропорт и солнце до слез режет глаза; обнимая его на прощание, все сжимают руки чуть сильнее, чем надо, и он сам, наверное, тоже. Сейчас все такие удивительно взрослые — Нио подстригся, Джакал наоборот отрастил волосы и носит очки, Маруи больше не красится... А улыбки у всех прежние. Те, что он запомнил. Седьмая из встречающих, девушка в синем платье, выступила из-за спины Акаи и тоже улыбнулась Юкимуре. Платье, мягкое и свободное, уже не скрывало круглого тяжелого живота. — Это Ан, сестра Тачибаны, — представил ее Акая. — Мы год назад поженились. У Тачибаны в самом деле была сестра, чуть старше, чем его Хана-тян, и тоже теннисистка. Юкимура смутно помнил девочку, которая приходила на матчи с Фудоминэ; сейчас перед ним стояла юная женщина, счастливая и потому прекрасная. Каждый раз, когда Акая смотрел на нее, его лицо озарялось таким светлым счастьем и гордостью, что Юкимуре тоже хотелось улыбаться. — Поздравляю, Акая, это очень здорово. Тот просиял, как бывало, когда его хвалил кто-то из Тройки за хорошо сыгранный матч. — Я бы вас позвал, но мы посмотрели — у вас турнир был. Вы бы не смогли. Юкимура хотел было сказать: "Ну что ты", — но понял, что Акая прав, конечно. Год назад бы точно не смог. Не из-за турнира даже. — Тут ты всех нас опередил, Акая. Помнишь — как и мечтал. Он успел заметить, что больше ни на ком кольца нет. Акая как будто хотел ответить, но Ренджи бросил на него короткий взгляд, и Акая примолк. Даже назад отступил. — Ты домой? Домой Юкимура собирался завтра. Или послезавтра. Он был не готов к вопросам родителей, и если в четырнадцать лет он мог им сказать, что устал, запереться в комнате и отвечать на звонки только одного человека, устраивать то же самое в двадцать пять было на редкость нелепо. — В гостиницу, но если у вас есть время, сначала посидел бы с вами где-нибудь. Я ничего не бронировал, так что мне все равно, куда поехать. — Конечно, — сказал Ренджи, — бронировать гостиницы — это же такие скучные бытовые мелочи. Тут не хватало еще одной реплики — "Давай я туда позвоню", — но произнести ее было некому. — По правде говоря, я просто забыл. Вы на машинах? Машин у них, как выяснилось, не имелось, и Юкимура просто заказал на всех такси. Это было и похоже, и непохоже на то, что осталось в прошлом, — тогда карманных денег на такси не хватало, и они катались на поездах — скученной и очень громкой стаей. Ренджи уткнулся в свой планшет — не в книгу — и что-то увлеченно там делал, ухитряясь при этом внимательно слушать, как Юкимура познакомился с Энди Роддиком, каково было в прошлом году сыграть с Тезукой — как мечталось когда-то в детстве, — и что у них с Тезукой одна и та же менеджер, которая запросто обходилась с ними обоими самым суровым образом, особенно с Тезукой, потому что он на Миюки-тян женат... Пояснять приходилось много. Больше, чем Юкимура привык; прерываться и рассказывать, что к чему, было странно. Но они не виделись слишком долго и не знали, что забавного в Миюки-тян, почему так важно, что фотовстречи случались по понедельникам, кто придумал девиз "Позавтракал и беги", — все эти глупые смешные мелочи, которые раньше были одни на восьмерых, а теперь принадлежали ему одному, точнее, ему — и другим людям, не этим. Понимать это было горько, а обижаться — не на что. Они приехали в небольшую лапшичную — Юкимура долго не мог сообразить, почему адрес смутно знаком, а потом увидел фамилию владельца. Ресторанчик отца Джакала сменил хозяина и перешел по наследству, а еще в нем сделали ремонт. Половину зала оформили в традиционном стиле, половину — под европейское кафе. Две фигурки у входа символизировали совладельцев, и Юкимура улыбнулся про себя — у Маруи исполнилась детская мечта. Ему вдруг остро захотелось домой. Чтоб войти потихоньку, сказать: "Вот я и вернулся". Но такого дома у него не было, а перспектива разговора с родителями все еще пугала, и он отодвинул эти мысли: сегодняшний вечер — для ребят. Нельзя все время думать о себе. И так уже успел подумать слишком много. И сбежал, если уж честно. У Джакала была невеста, маленькая застенчивая эмигрантка. Он носил ее фотокарточку в бумажнике, а она присылала ему смски раз в час. Дважды он выходил ответить на ее звонок — тогда-то Маруи и рассказал о ней шепотом. Ренджи оставил Риккай после старшей школы и закончил Токийский, к немалой гордости родителей, сейчас он работал вместе с Инуи в, как он выразился, невероятно секретной правительственной лаборатории — "и можешь представить себе все то, что показывают в американских фильмах, только у нас смешнее получилось". Акая в университет не поступил — пошел работать сразу после выпускных экзаменов, когда они с Ан-тян съехались. Ягю писал диссертацию, а Нио бросил учебу и работал в той же фирме, что и Акая. В "Атобэ Корпорэйшн". — А вы к нам надолго? — спросил Акая после десерта (страшно сладкого — сразу ясно, кто привнес его в меню). Юкимура не хотел говорить так скоро и вообще поднимать сегодня эту тему, но не затыкать же было Акаю. — Навсегда. Я вернулся. Так что буду искать жилье, работу и все остальное. К счастью, Акая догадался — а может, ему помогли пинком под столом, — не расспрашивать пока дальше. Юкимура пообещал себе, что расскажет ребятам обо всем, как только сам успокоится, а чтобы совесть замолчала, заказал для всех еще пива. И чай для Ан-тян. Но никто не смотрел настойчиво и не косился, и Юкимура снова ощутил прилив тепла и благодарности. Действительно — он дома. Потому что они собрались встретить его, хотя он исчез из их жизни семь лет назад, потому что искренне рады видеть и потому что с ними он чувствует, что все правильно. Жалко, что если и в самом деле вернуться домой — в родительский дом, — будет совсем не так. Они разъехались около десяти. Всем нужно было в разные стороны; само собой вспомнилось, как в школе они подолгу прощались на остановке — просто потому, что никак не могли перестать обсуждать страшно важные вещи — вся их жизнь тогда состояла из страшно важных вещей — и пропускали автобусы один за одним. Ренджи уезжал последним. Он сбросил Юкимуре на почту данные по гостинице, где забронировал ему номер, пока они ехали из аэропорта — Юкимура даже поблагодарить не успел — а потом протянул сложенный треугольником лист из блокнота. — Возьми. Прежде чем Юкимура успел спросить, что это и зачем, Ренджи вложил лист ему в руку и сомкнул ладонь. — Ты все равно будешь его искать, так что я решил упростить схему. Это адрес его работы. Удачи. Будешь готов поговорить — звони, мы все рядом. И... я очень рад, что ты вернулся, Сэйичи. С гостиницей Ренджи угадал. В тихом районе, среди частных домов — там, где журналисты будут искать в последнюю очередь, и там, где действительно можно отдохнуть. В почте болталось письмо от менеджера. Миюки-тян была в своем репертуаре: немедленно напиши, как ты долетел, не начали ли уже тебя искать, общие знакомые передают привет. Юкимура написал ответ — все в порядке, рад увидеть старых друзей, скучаю — и задумался. Было очень странно и непривычно осознавать, что ушел в прошлое режим — ушли утренние пробежки, будто запечатанные — круглыми синими печатями, поперек которых размашисто обозначено "cito". Ушли тренировки, и бесконечная дорога вверх, по которой Юкимура бежал последние десять лет, зависла мертвой петлей. Если суметь — можно прыгнуть еще выше и дальше, если не суметь — то будет только долгое, долгое болезненное падение. А дороге в любом случае прежней уже не бывать. Вместо прежней дороги, вместо всей привычной жизни с ритмом и распорядком у него вдруг появилась уйма свободного времени. За учебой и работой он успел привыкнуть, что этого времени никогда нет — есть план, режим и долженствование, а "свободный вечер" — это значит успеть уехать подальше и целых несколько часов не встречать ни журналиста, ни поклонника, ни дорогих коллег. Может быть, успеть порисовать, может — успеть сходить на концерт, завесившись шарфом и жалея, что шарф не паранджа, потому что ко второму отделению какая-нибудь дамочка непременно его узнает. Но почти никогда это время не принадлежало ему одному. Что с ему этим теперь делать, Юкимура не имел ни малейшего понятия. Он часто шутил — вот расстанется с теннисом и наконец-то прочтет все книги, сходит на все концерты, напишет все картины, издаст мемуары, снимется ню — словом, сделает все то, что запрещали менеджеры, здравый смысл и желание взлететь на самую вершину. Этот вечер был первым в его новой жизни. В окна дуло; Юкимура понял, что привык к центральному отоплению и отвык от холода. Включил обогреватель, набросил плед и залез в интернет — посмотреть на профили бывших сокомандников в соцсетях, написать Хане-тян... Идти куда-то не тянуло; в клубах жизнь только начиналась, но туда ему не особенно хотелось, а гулять просто так он отвык. Да и перелет утомил — радость и эйфория от встречи с теми, кого и не ждал увидеть, помогли Юкимуре продержаться весь вечер, но сейчас волнами накатывала усталость. Выключив планшет и забравшись в ванну (и снова отвык — ванна была рассчитана именно на принятие ванны, а не на стояние под душем), Юкимура почувствовал, что вот-вот уснет прямо здесь. Обычно, сильно устав, он наоборот не мог заснуть — после тяжелых матчей, например, — но сейчас между ним и тем-что-уже-было словно выросла стена. Пока он был в ванной, Хана-тян успела ответить. За эти годы она выучила нецензурные ругательства по-английски, успела отрастить волосы и обрезать их и отучилась пользоваться смайликами. Если отстраниться от эмоций и экспрессии — сестренка, похоже, была рада, что он вернулся, и жаждала лично его обнять. Потом. Когда перестанет хотеть оторвать ему голову, потому что так, как он поступил, вообще-то поступать нельзя. Отвечать ей Юкимура решил утром — сейчас в голову лезла сплошная чушь. В соцсетях она значилась как Юкимура Ханако, да и не говорила, что вышла замуж, но все равно было страшно интересно — не обижает ли ее тот мальчик, который за ней ухаживает. Что мальчика может и не быть, даже не верилось; на нее и в пятнадцать лет старшеклассники заглядывались, а сейчас, когда она выросла, тем более поклонники толпами ходят... Пискнул телефон. Юкимура посмотрел на экран — смс. Ну и кому пришло в голову писать ему ночью, если оставшиеся в Штатах товарищи еще не забыли про разницу часовых поясов? "С возвращением. Мы скоро встретимся". Номер был незнакомый. Телефоны ребят Юкимура, конечно, взял, так что писал явно не кто-то из них. Не было похоже ни на шутку — а если это и шутка, то совсем не смешная, — ни на угрозу. Могли ошибиться номером, а что он вернулся, как и настоящий адресат, — совпадение, конечно... А может, мисс Линден все-таки шантажом раздобыла его номер, похитив любимую собачку Миюки-тян, — как в шутку угрожала на фестивале, где они с Юкимурой познакомились, — точнее, она с ним познакомилась, а оставшийся вечер он спасался от нее за колоннами, широкими спинами гостей и непроницаемыми для назойливых мисс дверьми мужского туалета. Представив, что мисс Линден примчится за ним в Японию, Юкимура поморщился. Если и стоило забирать с собой что-то из той жизни — то что-то важное. Ценное. Хорошее. Придется менять номер, подумал он, кутаясь в одеяло. А то с нее и правда станется рвануть к нему через океан. Его разбудил писк все того же телефона. Одиннадцать утра (в Нью-Йорке вечер и сейчас была бы вечерняя тренировка, а может, и дружеский матч с Тезукой) — на самом деле поздно (или рано — это как посмотреть), но постоянные перелеты научили привыкать к резким переменам ритма жизни. Правда, раздражать означенные перемены от этого меньше не стали. В этот раз написала Хана-тян — что родителям пока не проболталась и не проболтается впредь, но было бы неплохо, чтоб Юкимура дал о себе знать побыстрее, потому что если они увидят блудного сына в теленовостях, то обидятся. И на нее, между прочим, тоже. За невыдачу преступника. "Завтра вечером в парке на нашей скамейке", — набрал он в ответ. "ОК, в восемь". Можно было, конечно, попросить ее приехать сейчас — но она взрослая девушка, у нее наверняка свои планы, менять которые неудобно даже ради внезапно вернувшегося брата, и к тому же днем она учится. Юкимура знал, что ради него сестра запросто забьет на учебу, но ему этого совсем не хотелось: старший брат он или кто. Нельзя поощрять прогулы. Завтра. У них будет еще много времени. Впереди был целый день и никаких планов, и Юкимура спустился в кафе — выпить кофе и проснуться окончательно. Вчера он словно шагнул за грань — между той жизнью и этой, грань, обернувшуюся долгим и тяжелым перелетом, а потом нежданной и такой светлой встречей. Сегодня уже подступала новая жизнь, с которой он так и не знал, что делать. Денег, которые принесла теннисная карьера, хватило бы до старости — правда, при очень скромной жизни, — но ничем не заниматься было бы страшно скучно. Университета и профессии в его жизни не случилось — бросив школу в семнадцать лет, он отдал теннису всего себя. Поступать в колледж в двадцать пять еще не поздно, но куда идти — и куда его возьмут без старшей школы? Работать — кем? Ты сделал это со своей жизнью сам, напомнил он себе. Ты знал, что может быть именно так, но ты решил играть. Ничего неожиданного не произошло. Все закономерно. Кофе оказался вполне неплохим. От местных сладостей Юкимура тоже успел отвыкнуть, и сладкий рис воспринимался как что-то непривычное и едва ли не невкусное. Тоже странно: ты почти всю жизнь живешь в конкретной стране, общаешься формально-вежливо со всеми, кроме самых родных, а потом уезжаешь, тоскуешь, возвращаешься — и понимаешь, что дом стал чужим. На фоне бормотал телевизор — что-то из криминальной хроники. Утром нашли тело, да еще и не первое такое похожее. Сквозь квадратики цензуры можно было разобрать, что лицо совсем юное и что у жертвы спутанные темные локоны. Куда, вопрошала жуналистка, смотрит полиция, что творится такое безобразие? Маньяки! Сумасшедшие! Юкимура заказал вторую чашку кофе, а криминальная хроника сменилась более приятными новостями. Тезука вчера выиграл матч и сейчас улыбался — ну, условно, по-Тезукиному — с экрана с кубком в руках. Уходить было нестрашно еще и потому, что честь Японии в международных турнирах оставался защищать он. Снова пискнул телефон. Допив кофе — и когда там успело оказаться столько сахара? — Юкимура посмотрел на экран. "Нужно встретиться, я прислал шофера. А." Ни вопроса, а хочется ли встречи Юкимуре, ни комментариев — просто констатация, и спасибо хоть подписался. Он всегда так делал вообще-то, но разве ж привыкнешь. На улице и в самом деле ждала машина — черный лимузин. Юкимура на мгновение поколебался — не проигнорировать ли, как будто не заметил, но решил, что это будет глупо. И абсолютно бесполезно — если уж "А." возжелалось его увидеть, значит, так и будет — вряд ли его сунут в машину силой, но уж как-нибудь уговорят, причем именно тогда, когда ему будет неудобно. А сейчас у него уйма времени и делать все равно нечего. Перед Юкимурой распахнули двери, и он сел в машину. Поймал себя на мысли, что раньше, еще в Штатах, это страшно бесило — потом бесить перестало, потому что появилась своя такая же машина с шофером, хотя и казалось все время, что лимузин, двухэтажная квартира — это все не всерьез и понарошку, а кроме тенниса ничего не существует. Шофер не пытался ни заговорить, ни поприветствовать, вообще никак не показал, что узнал чемпиона, собравшего Большой шлем в семнадцать и в двадцать три и взявшего олимпийское золото в двадцать четыре. Не то что Юкимуру это не устраивало, хотя чужое внимание и утомляло, — просто он отвык. Они ехали быстро. Утренние пробки успели рассосаться, до начала вечерних было далеко, а Юкимура вдруг понял, что едут они по смутно знакомому со школьных времен маршруту: Атобэ пригласил его не в ресторан, а домой. За прошедшие годы особняк не изменился — разве что стал еще роскошнее. Юкимура слышал, что старший господин Атобэ почти отошел от дел, передав все сыну, и тот в двадцать пять лет стал хозяином финансовой империи. Что ж, все давно к тому и шло. — Здравствуй, Сэйичи. Атобэ пожал ему руку, задержав пальцы в своей ладони. Юкимура обратил внимание на бесцветный лак и безупречный маникюр, на дорогой парфюм... Будучи ровесником и Юкимуры, и остальных ребят, Атобэ выглядел взрослее — за счет того, наверное, что был одет не в джинсы с кроссовками. И высокий деловой стиль ему по-настоящему шел. — Здравствуй, Атобэ, — чуть не сорвалось ответное "Кейго". — Как ты умудрился так быстро меня найти? — Интернет. Камеры. Имена на билетах. В наше время ничего невозможно скрыть, тем более кому-то вроде тебя. Мы два года не виделись, а тебе интересно только то, как я узнал, что ты вернулся? — Интересно. И еще интересно, зачем. "Вот и раскрылась тайна смс и слежки. Конечно, если люди чего-то хотят, они этого добиваются". — Я очень хотел тебя увидеть. Мне было не слишком-то приятно, когда ты решил, будто исчезнуть из моей жизни — отличная идея. Мне без тебя было непросто. Юкимура не считал идею отличной. Но иногда это работало — притвориться, что с тобой чего-то не случалось, и жить, будто ничего не терял. Притвориться, что не провел полгода прикованный к постели — и выйти в финальной игре, как если бы был способен играть в полную силу. Притвориться, что не оставляешь за спиной нечто важнее тенниса, — и улететь играть. Притвориться, что два года недодружбы-недоромана для обоих были просто так, и снова с головой уйти в тренировки — кто-то же должен принести стране олимпийское золото, пока Тезука восстанавливается. Правда, потом каждый раз оказывалось, что притворство сработало совсем не так, как хотелось. И било вдвойне больней. — Извини. Мне показалось, для тебя так будет лучше. — Тебе показалось. Не надо за меня решать, пожалуйста. Мне это не нравится и очень не понравилось, когда ты сбежал. Не надо так со мной поступать. Он не стал уточнять, как именно, — сбегать, делая вид, что ничего не было, или решать, что это сбегание было ему нужно. — Не буду. Юкимура тоже не стал уточнять, что имел в виду. Атобэ кивнул — больше сам себе, чем ему. Улыбнулся. — Как я уже говорил, я соскучился. Поэтому, раз ты сегодня свободен, я планирую провести... — Не совсем свободен, — перебивать было невежливо, но потом будет сложнее отказывать. — Я хотел съездить к Санаде. Атобэ поднял брови. Он знал, конечно, — знал еще в Штатах и не мог забыть. — Я могу тебя отвезти и подождать. Почти уверен — долго вы не проговорите... я объяснил тебе, что чувствовал я. Ему, думаю, пришлось не легче — скорее, наоборот. Он может не обрадоваться. — Я догадываюсь. Это немного очевидно примерно с тех пор, как он не приехал в аэропорт. Атобэ помолчал. — Как знаешь. Но мне кажется, ты хочешь поехать зря. И для себя, и для него. Шофер по-прежнему не задал ни одного вопроса. Молча взял у Юкимуры бумажку с адресом, которую вчера дал Ренджи, молча повел. Атобэ сидел рядом; Юкимура боялся, что он попытается взять его за руку или еще как-то показать то, о чем обоим сейчас было неуютно и неловко вспоминать. Но Атобэ не шевелился. Юкимура попросил остановить машину за пару кварталов до полицейского участка. Чтобы собраться с мыслями, хотелось немного пройтись; это всегда помогало. Сейчас ему, пожалуй, даже было страшно — как перед ответственным матчем, когда поражение совсем не в кассу, но противник равен по силам, и ты не знаешь, как оно повернется. Просишь у богов силы, стараешься успокоиться — и сделать все, на что способен. А это не матч. Это разговор. У дверей полицейского участка стояли две девушки — одна светленькая и в полурасстегнутом пиджаке, другая в чрезвычайно короткой юбке — и курили. Юкимура замедлил шаг, запоздало сообразив, что забыл про шляпу и очки, а утренние новости наверняка уже успели раззвонить о его возвращении в Японию. Как верно заметил Атобэ, жизнь людей их ранга просто не скроешь. Девушки уставились на него, одна зашептала что-то на ухе подруге, и обе захихикали. Хотя это к лучшему, подумал он. Не откажут. Улыбнувшись как можно более светло, Юкимура подошел к ним. Светленькая стрельнула в него глазами и захихикала еще усерднее. — Добрый день, — он снова улыбнулся им, уже чувствуя: не прогонят. — Я ищу одного человека и думаю, что он работает здесь. Девушки переглянулись. Светленькая была похрабрее и спросила, подталкивая подругу локтем: — А кого вы ищете? Может быть, я вам и скажу. Если дадите мне автограф. Ожидаемо, мысленно вздохнул Юкимура, не в первый раз вспоминая их детский лагерь и младших ребят, которые толпой бегали за Кимидзимой. Он покорно расписался в блокноте с "Хэллоу Китти" и на каком-то каталоге, и девушки повели его внутрь — посидеть в кабинете. Юкимура заметил краем глаза, как машина Атобэ подъехала поближе. Некоторые вещи не меняются и некоторые люди по-прежнему слишком сильно любят совать свой нос в чужие дела. Сначала он услышал шаги — быстрые, размашистые. Перебивая их, дробно стучали девичьи каблуки, а сама девица повторяла на разные лады "Это сюрприз, Санада-сан, увидите". Шаги остановились перед дверью. Юкимура встал; сердце колотилось быстро-быстро, почти до боли. — Ну и зачем вы меня сюда... Дверь распахнулась, Санада стремительно вошел — и замер, глядя ему в глаза. Семь лет не прошли бесследно. На лбу залегли складки — он вечно хмурился, еще в школе. Заострились скулы. Глаза стали злее и суше. Полицейская форма ему шла — да любая, наверное, пошла бы. Он был в рубашке с коротким рукавом, по левой руке протянулась ниточка шрама, которую Юкимура не помнил. Санада захлопнул дверь — его коллега едва успела что-то протестующе пискнуть — и шагнул к Юкимуре, в одно мгновение оказавшись рядом. С силой сжал его плечи — не обнимая, удерживая. — Почему. Ты. Здесь. Юкимура ждал не этих слов. Несмотря на предупреждения, несмотря на то, что нашептывал здравый смысл, в душе он рисовал себе эту встречу по-другому. — Я вернулся. В Японию. Хотел увидеть тебя. Ладони Санады сжались сильнее. — Уезжай. Исчезни куда-нибудь. — Санада, я знаю, что виноват, но можешь меня выслушать? Я могу зайти за тобой после работы и все... Санада встряхнул его. — Исчезни. Ты слышишь? Исчезни из Японии. У него даже губы побелели. Юкимура всегда мог понять чувства Санады с полуслова, а то и с полумысли, но сейчас перед ним стоял незнакомец, в глазах которого была только ярость пополам со страхом. — Ты даже не дашь мне?.. — Исчезни, — повторил Санада, чуть ослабив хватку. За окном проехала машина. Ветер раскачивал ветку, и она скреблась в стекло; тень от листьев почти затопила их обоих. Санада разжал руки, выпуская его, и скрестил их на груди; Юкимуре вдруг вспомнилось, как он любил бдить в этой позе на тренировках. — Ладно. Хорошо. Я не прошу простить меня, но... мне жаль. Сейчас я бы поступил по-другому. Я уйду. Как скажешь. Вдох-выдох. Шагнуть. Обойти Санаду — на мгновение Юкимуре показалось, что тот дернулся вслед за ним. Открыть дверь — девушки прянули в стороны. Наверное, потом замучают Санаду расспросами. Или нет, если у них есть инстинкт самосохранения. Перед глазами все плыло. Коридор в несколько шагов будто превратился в бесконечный туннель: идешь, а выхода нет, и дверь все дальше, как в кошмаре, когда не можешь проснуться. Кажется, кто-то пытался его окликнуть — но шум с улицы и голоса сливались в неразличимый ровный гул на краю сознания. Так уже было. Когда в четырнадцать он шел получать медаль за второе место. И еще раз, совсем недавно. Только десять лет назад рядом был человек, готовый протянуть руку и помочь подняться, а сейчас этот человек не протянул руку и не выслушал, как в глубине души надеялся и чего ждал Юкимура, а оттолкнул его еще дальше. Улица обрушилась водопадом света и звуков; Юкимура с удивлением понял, что прошло совсем немного времени — тень даже не переползла по тротуару. Шофер выскочил и открыл ему дверцу, и Юкимура сел, хотя вовсе не собирался уезжать с Атобэ. Он вообще не знал, что собирался делать, но Атобэ решил за него. К счастью, Атобэ не стал задавать вопросов. Он вообще ничего не сказал — крепко сжал руку Юкимуры и махнул шоферу возвращаться.

*** 13 лет назад

— Играем с Муригаокой, — объявил капитан. — Едем к ним сами, потому что в прошлом месяце раз играли у нас. Вопросы есть? Вопросов не было. То есть только один — Юкимура никак не мог взять в толк, зачем ехать так далеко, если токийские школы сильнее и добираться туда час от силы, если без пробок, а эта Муригаока даже не в соседней префектуре. Но в первом классе положено молчать и с сэмпаями не препираться, так что он молча сел в автобус. Санада дулся. Сел рядом, как обычно, но молчал и отводил глаза. Вчера они поссорились — до крика и до того, что Санада впервые не пошел провожать Юкимуру до остановки. Раньше обоих хватало максимум на пару часов, а потом кто-нибудь звонил — обычно Санада, — потому что потребность друг в друге была слишком острой. Но сейчас было по-другому. Вчера ипс впервые сработал на Санаде, и ему не понравилось — якобы Юкимура сделал это специально. Юкимура принялся объяснять, что это не специально и что ипс не у него, Юкимуры, в руках, а у Санады в голове, и он не может перестать — оно же само так делается. А Санада не поверил, и это было обидно — точно так же, как Санаде было обидно и неприятно то, что он принял за намеренный прием. Ехать и не разговаривать друг с другом было странно и как-то пусто. Санада перегнулся через проход к Ренджи, а Юкимура уставился в окно. Он не знал, как объяснить, что странная сила — часть его самого, и он не может сделать вид, как будто ее нет. И не привык объяснять Санаде, он ведь и так всегда все понимал. Дорога вышла невеселая — без предвкушения, без азарта. Жизнерадостная болтовня сэмпаев шла фоном — как телевизор, который включают, чтоб не было одиноко дома. Юкимура думал, что если б он остался с родителями и сестрой, было бы веселее, лучше, чем теннис, потому что в теннис не играют в одиночестве. Он не привык ссориться с друзьями. — Зачем вы привезли мелочь? — спросил капитан Муригаоки, когда они вылезали из автобуса. — Он хоть в средней школе или из младшей прихватили? Юкимура солнечно улыбнулся в ответ. Настроение немного улучшилось. За полгода в команде это успело стать традицией: "Для чего в команде первоклашки?" — с разной степенью вежливости и доброжелательности, — и чуть позже сокрушительное поражение любопытствующего. Или не очень сокрушительное, если этот любопытствующий спрашивал про Санаду или Ренджи, или сам был очень талантливый. А если он к тому времени успевал чем-то досадить капитану, то потом можно было рассчитывать на мороженое, а уж на улыбку и на похвалу — в любом случае. Их часто звали на выезды именно ради того, чтоб сразиться с сильнейшими в стране, и больше всего Юкимуре нравилось в свои двенадцать лет играть наравне с пятнадцатилетними, чувствуя при этом, что он на шаг впереди. Совсем по-другому получалось с университетской командой, которая приходила в среднюю школу раз в месяц: игра с ними превращалась в тяжелый поединок, но тем ценнее было услышать: "Ну мелочь и дает!" от здоровенного капитана университетских, лет двадцати и ростом под два метра. Впрочем, прошлый выезд в Хётэй показал, что и со средней школой особо расслабляться не стоит, потому что хётэйский капитан-первоклассник уделал Санаду только так. Каждый раз это было как вызов: а это я могу? А с ним получится? И каждый раз мог и получалось, каждая игра дарила все больше и больше веры в то, что мяч будет отбит, потому что неотбиваемых мячей не бывает. Эта вера сияла в нем, грела его и укрывала большими и сильными крыльями, а на корте эти крылья разворачивались и сами несли его к мячу. Эта вера сияла так ярко, что противник мог ослепнуть от ее блеска и потерять волю, когда рядом возникало нечто настолько сильное. Санада не верил, что Юкимура не специально так делает, а Юкимура просто не мог перестать верить в себя и свои крылья. Каждый раз они выдерживали удар, каким бы сильным тот ни был. Команда Муригаоки оказалась не особенно сильной. У них были хорошие аналитики и крепкая парная игра, а вот одиночные вышли неинтересными. Юкимуре выпал заместитель капитана — рослый и хмурый третьеклассник. К этому времени Санада и Ренджи оба отыграли свои матчи, и зачем привезли мелочь, больше никто не спрашивал. Юкимура чувствовал, как колют спину чужие взгляды — настороженные у тех, кто видел его в первый раз, и неприязненные — у тех, кто побывал на выездах в Риккае и посмотрел его игры. Старшеклассник был сложным противником, сложным и оттого интересным. Что хорошего в игре, которая кончается за двадцать минут, едва успеешь разогреться. Интересно — дарить игре и корту себя, сливаться с ракеткой, ловить и отбивать, чувствуя, как тяжелая отдача уходит в руку. Чем сильнее противник, тем слаще победа и тем дольше радость единения в игре. Юкимура ушел в игру с головой, как бывало редко, если не стоишь против топ-класса. Это было здорово — так, как не случалось уже давно, — и тяжело. Но крылья развернулись, расправились, — и сам он весь превратился в свет, нанося удар за ударом — за школу, за команду, за свой шанс играть в основном составе и не отдавать позицию, на которую и так стояла очередь, и чтобы команда Муригаоки отучилась презирать "мелочь". И еще, немножко, чтоб Санада увидел, как это красиво: играть, будто ты свет и крылья. Красивое не может быть чем-то плохим. Сначала старшеклассник пошатнулся. Поморгал и потер глаза. Набросился на Юкимуру с удвоенной яростью: мячи летели злее и сильнее, так, чтоб ударить, если попадут. Несколько раз Юкимура чуть не опоздал подставить ракетку, а один раз пропустил удар специально — у него бы просто не хватило сил отбить. Поймал взгляд Ренджи из-за сетки. Успел удивиться, что Ренджи уже следит за игрой с открытыми глазами, а не прижмурившись, и осознал, что у корта очень тихо. Наверное, со стороны они совсем жутко выглядели... А раз так, решил Юкимура, пора заканчивать. Ведь не бывает мячей, которые нельзя отбить, если чувствуешь корт так же, как себя. И — больше не надо сдерживаться: противник сильный и заслужил его всего, целиком и без остатка. Юкимуре было почти не жаль, когда старшеклассник уронил ракетку, а потом и сам рухнул на корт. Можно было бы продержать его подольше — не рисковать, отбивая особо сильные мячи, поточнее рассчитывать собственные движения, — но он начал уставать, в игре с ребятами постарше выносливости всегда немного не хватало. Он глубоко и медленно вздохнул, восстанавливая дыхание, обернулся к скамейкам — капитан Кагуя улыбался, ребята что-то кричали, а Санада упорно смотрел в сторону. Нужно было пожать руку сопернику, и Юкимура подошел к нему, упавшему. Рядом уже суетились ребята из клуба Муригаоки, а он охал, пытаясь подняться. — Спасибо. Вы очень сильный противник. Мне с вами понравилось. Юкимура протянул раскрытую ладонь, но его с силой оттолкнули, опрокидывая на землю. Мальчик, такой же первоклассник, как и сам Юкимура, встал между ним и своим вице-капитаном, сжав кулаки. — Ты, не смей издеваться! Ты что с ним вообще сделал? Да еще и смеешься! Юкимура откатился, отчаянно сожалея, что драться не умеет — не приходилось. Ему хотелось закричать, что он не издевался, а правда хотел пожать руку достойному сопернику, но мальчик злился и не услышал бы его слов. Мальчик, наверное, ударил бы еще, но между ним и Юкимурой — точно так же, как он сам между Юкимурой и своим вице-капитаном — встал Санада. Запыхавшийся, кепка съехала набок, и очень сердитый. — Не смей его обвинять. Недостойно. Вы проиграли. Мальчик, наверное, бросился бы и на него (и зря — Санада-то, в отличие от Юкимуры, драться умел прекрасно), но подоспевший капитан Муригаоки оттащил его, прошипев что-то сердитое, потом извинился перед Юкимурой, перед подбежавшим Кагуей, и Юкимура решил, что можно выкинуть этот случай из головы. Хотя это ведь не в последний раз произошло. Люди будут пугаться того, что случается, когда он становится теннисом и светом. Санада помог ему подняться. Сжал руку. — Прости. Я должен был знать, что ты мне не врешь. — Не вру. Я сам не знаю, как оно работает. Но я это не специально. Я очень хотел, чтоб ты мне поверил. — Я верю. Санада отвел взгляд. Наверное, ему было неудобно за собственное недоверие — Юкимура, я... Я никогда больше от тебя не отвернусь и всегда буду верить. Обещаю.

***

Машина свернула не к гостинице, а к одному из токийских особняков Атобэ. Юкимура не стал возражать — видеть никого не хотелось, хотя положа руку на сердце — оставаться одному не хотелось еще больше. Слов Санады, конечно, можно было ожидать. Не с чего ему радоваться, все логично. Потому что Юкимура не отвечал на письма, не звонил и решил, что раз так легче ему самому, то и Санаде тоже будет. Никто не обрадуется, если решать за него, вот и Санада был не рад. Работать в полицию он пошел, наверное, из-за деда: додзе перешло брату, старшему в семье наследнику, а Санада выбрал дедову профессию. Немножко странно казалось, что вопреки их детским мечтам и планам ни к теннису, ни к кэндо она отношение не имеет, и все же видеть его полицейским было куда проще, чем, скажем, зубным врачом. Очень живо представлялось, как он строит подчиненных — так же, как проделывал это с теннисной командой. И как его боятся жертвы. И преступники. Еще ему, наверное, было одиноко — Юкимуре самому казалось, что он оторвал по живому и отбросил половинку себя, когда уехал в Америку, и Санаде, если он чувствовал к нему то же самое, пришлось совсем не просто. Пискнул телефон. Юкимура проверил, на миг захлебнувшись отчаянной надеждой, но это был Ренджи. "Не трогай его пока. Дай ему время" Разбитую вазу назад не склеишь. Она получится хрупкой, некрасивой и абсолютно бесполезной — не нальешь воду и не поставишь цветы. Мелкие осколки затеряются, и вместо целого разбитая ваза сложится в нелепые, плохо склеенные обломки, даже если раньше она была прочной и красивой и казалась вечной. "Какой же я был дурак". Атобэ крепко сжал ладонь Юкимуры, переплетая их пальцы. Он по-прежнему ничего не говорил, и Юкимура был ему за это очень признателен. Он не был готов обсуждать Санаду с кем бы то ни было. "К тебе приехать?" — снова Ренджи. "Спасибо, не стоит. Я не один". "Ну хоть Ханако-сан послушай, она у тебя умная". Ну да, про Атобэ он же не знает — вот и решил, что Юкимура с сестрой. Вообще-то он почти угадал — если б не Атобэ, Юкимура поехал бы к ней, и она бы потащила его в кафе, кормила бы пирожными и ругалась, как умеют ругаться только младшие сестры. Юкимура не стал писать, что дело не в Хане-тян, да и неудобно было набирать одной рукой. Про это он как-нибудь потом расскажет, а то придется объяснять, что они с Атобэ в Америке были вместе, а к таким признаниям он, наверное, пока не готов. Может, позже. Сами догадаются — ну и ладно, но прямо сейчас объяснять, что к чему, — нет. — Останешься у меня? — спросил Атобэ, потянув его руку к себе. Наверное, если б речь шла просто о том, чтобы пожить у него, а не в гостинице, он бы не спросил. Или спросил бы — может, после того, как Юкимура уехал, Атобэ стал чуть больше думать о других и слушать их. — Останусь. — Я отправлю кого-нибудь за твоими вещами. Повисло молчание. Обсуждать тут было, в общем-то, нечего: и так ясно, что сам виноват, и так ясно, чем этот их с Санадой разговор мог закончиться. Атобэ мало знал Санаду, но и то понял. У Санады глаза горели как у сумасшедшего. Он так разозлился... Или нет, не только разозлился, за злостью крылось что-то еще. Надо же, раньше Юкимура мог точно угадать, что чувствует Санада, просто постояв рядом полминуты. А теперь разучился. "После его смены мы встречаемся, — сообщил телефон. — Я тебе потом расскажу, и кстати, не гуляй по ночам, ты отвык от климата. Не хочешь для акклиматизации слетать в Китай на пару недель?" Юкимура выключил звук. Что еще за "не гуляй по ночам" и причем тут вообще Китай? Ренджи успел выяснить, что у Юкимуры с диагнозом, и решил, как в пятнадцать лет, напомнить про режим, про запрет на переутомление, простуды и все остальное? Так бесполезно: в спорт уже не вернуться, этот путь закрыт. Поздно. Атобэ первым нарушил молчание. Он не очень любил тишину, зато любил, когда на него обращали внимание. — Кстати, насчет сегодняшнего вечера. Пока ты разговаривал с Санадой, я связался с телевидением. Вечером дашь интервью. Прямо сегодня, так они быстрее оставят тебя в покое. Гениально. Оставят в покое, только успеют просмаковать все последние сплетни. — Знаешь, я не думаю, что уже готов общаться с прессой. — Они тоже не готовы. В этом и суть — ты услышишь меньше неудобных вопросов. И они не смогут выцепить из твоих ответов столько, сколько выцепил я. — Да. Наверное, ты прав. — Разумеется, Сэйичи, я не могу быть не прав. Поиграть хочешь? — Ты ведь знаешь, что да. Но мне... — Тебе нельзя по предписаниям, я помню. Но тебе сейчас это нужно. Юкимура кивнул. Атобэ умел это — протянуть именно то, в чем ты так отчаянно нуждался. Вытащить из постели в три часа ночи после поражения Тезуке и заявить, что они вот прямо сейчас летят встречать рассвет на частном самолете и прыгать с парашютом. На глазах изумленной прессы позвать в ресторан, насладиться паузой и сказать, что они едут обсуждать контракт — дочерняя компания фирмы Атобэ производила профессиональные кроссовки, и Юкимура играл в них, называя в интервью своими счастливыми. В день рождения Санады, когда было особенно невыносимо, Атобэ впервые поцеловал Юкимуру, не уточняя, а можно ли, — просто выбрал это сам, как всегда выбирал за него, если считал это нужным. Но ни разу не переступил при этом границ, выбирая только то, что можно было, и ни разу не влез в сферы, в которые влезать было нельзя. Не задал ни единого вопроса, когда заметил — Юкимура был уверен: заметил, — что Юкимура снова начал мерзнуть больше, чем обычно, и снова обрел привычку набрасывать сверху куртку для тепла. Просто поставил в комнату кондиционер и включал на обогрев. И он отступил, не названивал и не искал, когда Юкимура собрал вещи и уехал, оставив записку. Хотя чтобы найти, ему даже не пришлось бы стараться. Нашел ведь сейчас. Атобэ молчал все время, пока они ехали к кортам. Водитель, наверное, решил, что у Юкимуры с его хозяином был роман — а может, ему уже успел рассказать кто-то из прислуги. Люди любят сплетни за спиной, как бы ни было противно об этом думать. Сам Юкимура не играл два года. Атобэ, наверное, примерно столько же — скорее всего, когда они расстались, теннис он тоже бросил, потому что было не с кем. Если ты был в топ-классе в пятнадцать-семнадцать лет, ты и в двадцать три будешь скучать, стоя против слабого противника. Атобэ привык получать лучшее, а насколько Юкимура знал, Тезука с ним не играл. У обоих был простой и откат, так что условия примерно равные — учитывая, что Атобэ в профессиональный теннис не пошел, а Юкимуре оттуда пришлось уйти. Они переодевались в разных комнатах. Это Атобэ тоже понял без слов, хотя и глупо получалось — после всего, что у них было. Два года без игры. Это растренировка, да еще какая. Это сплошное "нельзя" — нельзя уставать, нельзя перенапрягаться, нельзя бегать, нельзя отжиматься... Растяжку разрешили, и гибкость осталась с ним, но разогреваясь перед матчем, Юкимура понял, что почти забыл, как это. А Атобэ не играл дольше. Когда они были вместе, иногда перебрасывались мячиком, но он сильно отстал уже тогда — не тренировался всерьез, а Юкимура наоборот отдавал этим тренировкам всего себя, и играть было не очень интересно. Не на равных, не как в школе. Как это будет сейчас? — Мой шофер любил твои матчи. Не возражаешь, если он посмотрит? А ведь ни взглядом не выдал, что узнал! Атобэ образцово вышколил прислугу. — Не возражаю. Санада был бы против. Он вообще лишних зрителей не любил. Да что такое, почему он опять лезет в голову, решил же — не думать, отвлечься. Но мысли то и дело сбивались на него. Сетка натянута. Атобэ — по ту сторону (и спортивная форма на нем сидит не так, как раньше — мышцы были сухие, а сейчас нет). Корт крытый (это немножко не то, под открытым небом лучше, но сейчас ветрено и холодно, несмотря на солнце; это в четырнадцать они были готовы играть под проливным дождем и в ураган, а в двадцать пять хочется комфорта), освещение идеальное. В детстве о таких условиях оставалось только мечтать. Здравый смысл подсказывал — почему-то голосом Ренджи — что ничего хорошего не выйдет. Тебе нельзя. Ты поругался с Санадой и пытаешься забыться, переступая запретную черту. Тебе не тринадцать лет, чтоб так делать. Глупо. Глупее, чем пойти и напиться — так-то ты протрезвеешь, а если что-то случится сейчас, оно случится насовсем. У ракетки была шершавая рукоятка. То ли ладони стали чувствительнее, то ли раньше таких не делали, модель какая-то незнакомая. — Твоя подача, — сказал Атобэ. Первые несколько минут Юкимура вспоминал. Возвращение из небытия, возвращение домой. Как ударить. Как тянуться. Как заставить тело слушаться. Как мячик щекочет ладонь, когда сжимаешь и подбрасываешь. От резких движений сначала темнело в глазах. Их с Тезукой последний матч так и закончился: резкая боль в спине, вспышка, холод, цепенеющие ладони и темнота. Потом была скорая, потом его снова и снова спрашивали, не сошел ли он с ума — когда решился все-таки строить профессиональную карьеру, несмотря на прогнозы. Но началось все тоже с темноты. "Вам нельзя играть", — сказали врачи. Он спросил, можно ли тренировать юное поколение. Нельзя, ответили ему. Ничего нельзя, если хотите жить, и лучше всего вам вернуться домой, по возможности, не по воздуху, а морем. Потом Миюки-тян орала на врачей, а Тезука молчал. Потом были восстановительные программы и терапия, которые не помогли. Десять лет назад получалось забыть о запретах — семь пар глаз смотрели на него, а он видел "Ты можешь", получалось совершить невозможное, потому что с ним было "Мы тебя ждем" и "Я в тебя верю", и он совсем не думал, что будет дальше, потому что самым важным на свете было третье чемпионское золото и когда-то разделенное на двоих обещание. Ради него можно было нарушать правила и совершать невозможное. И первую игру после многомесячного перерыва Юкимура тоже помнил очень хорошо. Притихших одноклубников, куртку, из которой он так и не вырос, пока лежал в больнице, струны ракетки под пальцами и легко пружинящий мяч. У него внутри все звенело и страха не было совсем: Санада стоял напротив и ждал его подачи. А сейчас было страшно. Атобэ играл мягко, сначала нащупывая саму игру — забыл, отвык, как и он сам. Потом пошел в атаку, глаза заблестели, воздух вокруг него чуть ли не искрил. Он не использовал Рондо или Инсайт, просто играл со всей силы. Никто из них не пропустил ни одного мяча. Не использовал ни одного приема, не открыл портал в иное измерение, не взлетел, не вошел в Тэнимухо; они просто отбивали мяч, и никто ни разу его не пропустил. Через двадцать минут Юкимура понял, что ипс тоже куда-то делся. Атобэ играл как ни в чем ни бывало, отвечая ударом на удар, и не собирался падать, слепнуть или что-то еще. Юкимура удвоил напор — руки уже ныли, а сердце колотилось как ненормальное, но он продолжал давить. Мяч быстрый, поди уследи — но раньше же получалось. То есть сейчас получалось тоже, но Юкимура следил за мячом и просчитывал, куда бежать и как бить. Раньше — просто понимал. Было по-другому, были крылья, солнце и тепло, каждую секунду он даже не знал — чувствовал, что делать и куда полетит мяч. Сейчас — играл на инстинктах и таланте, отдаваясь всем собой, но оставаясь на земле, не уходя в теннис. Это вот так — у всех? Вот таким теннис выглядит для тех, кому не открывалась не то что Муга с пределами, но даже просто талант видеть и чувствовать? Атобэ опустил ракетку первым. Погасил мяч в землю и поднял руки. — Все. Сорок минут, больше нельзя. Десять лет назад Юкимура принялся бы спорить, и они бы, наверное, продолжили — как десять лет назад раз за разом продолжали с Санадой, пока Ренджи не приходил со словами, что следующей будет медсестра. Сейчас он опустил ракетку. — Ну что, сойдет за ничью? — Сойдет. Атобэ тоже был сам на себя не похож. Они играли, было дело, и он напоминал Юкимуре бешеный горный водопад, в котором заблудилась радуга, — бешеный и грохочущий. Десять, даже пять лет назад Юкимура и сам не предложил отпустить игру и оборвать ее. Снова накатила волна страха. — Ну что, в душ, потом едем обедать, а потом я отвезу тебя на студию. Вечером у меня совещание, так что пришлю за тобой машину, а там посмотрим. — Ладно. Давай так. То, что игра не принесла желанного облегчения, что теннис не стал тем, чем был для него всегда, резало едва ли не больнее, чем от "Уходи" Санады. Теннис и Санада вплелись в жизнь Юкимуры вместе и вместе же светили в ней ярче всего остального, пока он не оставил Санаду ради тенниса. Даже после болезни всегда оставалась вера: однажды можно вернуться. А оказалось — нельзя. Оказалось, за его личным пределом не головокружительные новые вершины, а ничто. Пустота. Они обедали дома; Юкимура думал почему-то, Атобэ не удержится и повезет его в ресторан. Но Атобэ понял, не спрашивая, что Юкимуре этого сейчас не хочется, и распорядился накрыть в столовой. У Атобэ было уютно — за годы жизни в Америке Юкимура привык к западным домам и квартирам. А еще здесь было тепло — никаких проблем с центральным отоплением, точнее, с тем, что его нет, и сам дом походил на дворец из европейских исторических фильмов. Огромные залы, такие, что танцевать можно, тяжелая деревянная мебель... Некстати вдруг вспомнилось, как в первом классе старшей школы Атобэ приглашал бывшие теннисные команды — и свою, и их, — и Акая, разувшись, катался по паркету наперегонки с Хиеши — два капитана, гордость средней школы. Паркет с тех пор сменили на еще более вычурный. — Ты тогда уехал, потому что узнал свой диагноз? — спросил вдруг Атобэ. Не подводя разговор к нужному вопросу, не подготавливая — захотел и спросил. — Да. — Я мог бы помочь. Ты же понимаешь, что вопрос о сумме не стоял? — Дело не в сумме. Тебя там не было, ты не слышал... дело в диагнозе. Я сказал, что если умру, то завещаю все в фонд исследования полинейропатических заболеваний, а Миюки-тян ответила, что если я еще раз так пошучу, она мне лично поможет умереть. Сама кричит и сама же чуть не плачет, веришь? — Меня не пустили, — тихо сказал Атобэ. — Миюки-сан пустили, потому что она твой менеджер, а Тезуку она притащила с собой. Я обещал их больнице пожертвование, но мне сказали, что вне зависимости от пожертвований я не родственник и не по работе пришел. А потом ты уехал. — Мне было проще справиться с этим одному. Прости. Они снова замолчали. Странно казалось — сидеть за разными концами стола, а не рядом: в Америке им случалось быстро-быстро завтракать на ходу, одновременно дожевывая бутерброд и одеваясь, потому что если спать два часа, можно и не услышать будильник. В Америке Атобэ был наследником и учился, и они могли позволить себе куда больше — искренности, жизни... — Сколько тебе осталось? — Если соблюдать режим и беречься, то лет десять—пятнадцать. Если за это время в медицине что-то откроют, то и дольше. Я уже привык, ты не думай, это сначала было страшно. Атобэ коснулся его руки, перегнувшись через стол. — Мне тоже понадобится время, чтобы привыкнуть. Юкимура подумал, что вообще-то ничего еще не обещал. Ничего не говорил по поводу какого-то времени, которое у них будет. Ну и ладно. Вечером он вернется с интервью, и они со всем разберутся. До студии Атобэ не поехал: позвонил кто-то из его партнеров — срочно решать какой-то вопрос, требующий личного присутствия. Он оставил Юкимуре шофера и умчался на второй машине, обещав, что к вечеру вернется и они договорят. По дороге на интервью у Юкимуры несколько раз пищал телефон: сообщение от Ренджи, от сестренки, снова от Ренджи. Хана-тян спрашивала, зачем его понесло на телевидение, Ренджи первым сообщением велел не выходить из гостиницы и ждать, а вторым интересовался, почему это Юкимура съехал и его не предупредил. Ладно. С этим тоже можно разобраться потом. Он отключил телефон — писк и дурацкие вопросы только мешали сосредоточиться. С Ренджи ведь станется позвонить в самый неподходящий момент и отчитать как первоклашку. А еще Юкимура хотел продумать, как и что скажет, объяснять внезапный финал карьеры или не стоит, передать ли что-нибудь родителям... С менеджером было как-то проще: Миюки-тян всегда помогала и ему, и Тезуке простроить линию поведения. А тут гадай сам, как лучше. Интервью шло в прямом эфире. Атобэ, наверное, на все рычаги там надавил, потому что эфир, если его удавалось выбить, обычно приходилось еще и ждать. Как он это проделал, озолотил всю верхушку канала? Только выйдя из машины и уже поднимаясь по лестнице, Юкимура сообразил, что оставил телефон на сиденье в автомобиле. Ну и ладно, шофер все равно будет его ждать, а если Атобэ захочет с ним связаться, уж как-нибудь найдет способ. Некстати вспомнилось, что на родине он давал интервью только "Про Теннису" в четырнадцать лет. Будучи всемирно известным игроком топ-класса — уже западным изданиям и каналам. Дома все равно по-другому, и не сказать о самом важном, потому что услышат. Наверное, Санада смотрел по вечерам телевизор. В его семье всегда смотрели. Даже если сейчас он съехал и жил один, наверняка включал вечерами — чтобы не было одиноко. А даже если нет, как только интервью пойдет в эфир, ему тут же позвонит кто-нибудь из ребят. И скажут — "Гэничиро, включи новости, там сюрприз" или "Санада-сан, вы посмотрите, там наш капитан!" Юкимура улыбался в камеру — "мам, пап, мелкая, смотрите — я правда дома", раз за разом повторял, как он рад вернуться, потому что здесь дом — "Санада, пожалуйста, услышь хоть так, пойми — дом не был бы домом без тебя". В фейсбук программы приходили сообщения с вопросами, и ведущая зачитывала некоторые. Про первый раз на корте ("Помню, конечно, я уронил ракетку на ногу Санаде"), про первый поцелуй ("В спортивном колледже в Америке, кое с кем из Гарварда, остальное секрет"), про первую победу "Нет, было не трудно — само получилось"), про болезнь в средней школе — это кто-то из старых соперников вспомнил, потому что в Штатах Миюки проследила, чтоб эта часть его биографии нигде не всплывала ("Это было так давно... Давайте не будем ворошить прошлое"). приходили и совсем уж странные сообщения — "Кстати, я встречаюсь с твоей сестрой" — Фуджи С. и еще одно, с явно фейкового аккаунта — "Твой теннис сплошная ложь". Ведущая попыталась перевести это в шутку, но Юкимура ответил: — Ложь — отказываться от себя. Теннис — это я, это моя жизнь, просто я — не только теннис, и моя жизнь — не только он. — Но вы его оставили? Юкимура поднял голову и улыбнулся. Искренне. Естественно. — Я взял все вершины. Большой шлем, Олимпиада... Я добился победы. Когда стоишь на вершине, есть два пути — или падать вниз, или взбираться на другую гору. — И чем будете заниматься сейчас? — Живописью и флористикой. Приходите на мои выставки! Эти выставки будут, конечно. Атобэ не упустит такой шанс — раскрутить его как художника. Может быть, у него даже будет своя галерея. А вот прямо сейчас — вечером — ему наверняка позвонит Ренджи с требованием объяснить, что происходит, потому что ни одному слову он сейчас не поверит. А может, позвонит Санада и выслушает наконец. Эфир закончился. Юкимура потянулся проверить телефон — вдруг Санада уже написал — и вспомнил, что забыл его в машине. Ладно, на десять минут позже проверит — не страшно. Машины в условленном месте не оказалось. То ли шофер хотел куда-то съездить и застрял в пробке, то ли Атобэ его вызвал. Телефона нет — вот и думай теперь, куда шофер с машиной запропастились. Больше всего Юкимуре хотелось оказаться дома, на диване и под пледом, причем желательно книжку почитать, а не объяснять Атобэ что бы то ни было. Он помнил, что можно пройти к остановке можно по улице — она огибала парк — или срезать напрямик. На пятнадцать минут быстрее. Вспомнив, сколько раз он учил маленькую Хану-тян никогда так не делать, Юкимура поправил сумку на плече и нырнул под деревья. К вечеру стало прохладнее, а на нем была только тонкая рубашка — он не рассчитывал на прогулку, а только дойти до машины. Хорошо хоть кошелек взял с собой и будет чем заплатить за проезд. По-дурацки как-то вышло; мог бы не забывать телефон, предупредить Атобэ, что приедет сам, взять пиджак... Когда-то невероятно давно они гуляли тут с Санадой. Была осень их третьего класса, осень позорного поражения, и нужно было улыбаться команде и гонять всех, потому что впереди первый класс, а Санада держал за руку, и сил хватало только поэтому. Они приезжали в Токио — чтобы много народу и шумно, подальше от своих — и бродили по паркам, натыкаясь на парочки, а потом Юкимура возвращался с новым комплексом тренировок, и команда стонала. Если Санада не позвонит до завтра, надо просто взять и прийти еще раз, вот и все. Решение было таким простым и невероятным, что с налету не поверить. Это ведь не о гордости речь. Это просто возвращение домой. Редкие фонари стали появляться чаще, дорожка вильнула от них в кусты и под деревья. Ну вот, еще минут пять — и можно будет сесть на автобус. Дурацкий телефон. Надо приучиться носить его в кармане. А потом стало темно.

*** 7 лет назад

Они смотрели обиженно и удивленно. Все, кроме Ренджи — он знал — и Санады — он отвернулся. Юкимура вздохнул. Примерно этого он и ожидал, потому и тянул так долго. Теперь билеты лежали на тумбочке у кровати, и откладывать разговор было бессмысленно. — А... вы же школу не закончили, — сказал Акая. В кои-то веки он призвал на помощь логику. — Не закончил. — И восемнадцать вам еще не исполнилось. Даже совершеннолетия не будете ждать? — Нет. Не могу, Акая. Вопросы у Акаи не кончились, но Ренджи мягко оттер его назад. — Я знаю, что ты хорошо все обдумал, Сэйичи, и что уже подождал сколько мог. Ты принял решение и выбрал. Просто хочу напомнить: ты в любой момент можешь вернуться. Мы будем здесь. Санада молчал. Он так и не посмотрел на Юкимуру — стоял, разглядывая носки ботинок, и не поднимал взгляд. — Я знаю. Я только потому и решился, что вы будете здесь. Он немного лукавил. Он рванул бы в лагерь, даже если бы Ренджи сказал, что они проклянут его, потому что незачем оглядываться на прошлое, если будущее впереди. Жалел бы, злился на себя, но рванул за будущим — когда мечта зовет, оборачиваться нельзя. — То есть вы на следующей неделе улетаете? — спросил Акая, благоразумно пропустив остальные вопросы. — Да, через пять дней. Эти пять дней я хочу провести с вами. Санада наконец поднял голову. — Следующим летом ты с нами не сыграешь. — Получается, что нет. В сборную Ю-17 я вряд ли войду — их тренеры не такие экспериментаторы, как наши, так что даже в матче не сойдемся. Мне тоже жаль. Ренджи хмыкнул и улыбнулся: — А если мы устроим дружеский турнир? У нас целых два выходных, а Хётэй обычно не против расширенных тренировок, и у них клубе все поместятся. Юкимуре показалось, что эта идея пришла к Ренджи в голову не только что, а была заранее обдумана. Вряд ли Ренджи обсуждал ее с кем-то — он умел хранить тайны, тем более не свои. А вот заранее поговорить с Атобэ о межшкольном любительском турнире — вполне мог. Санада нахмурился; чем-то ему идея не нравилась. Но она нравилась самому Юкимуре, и это были его проводы, поэтому он быстро, пока Санада не успел ничего возразить, сказал: — Если Атобэ предоставит территорию и еще пять-шесть школ согласятся, было бы здорово. — Отлично. Я договорюсь. Приоткрыв глаза, Ренджи покосился на Санаду. Тот перестал хмуриться и отвернулся. Да что ему не так-то, в чем дело? Неужели обиделся, что Юкимура до последнего молчал? Но ведь если и так, понял же, почему он так сделал, не мог не понять, и зачем тогда обижаться? Предполагалось, что после школы они все вместе пойдут в кафе. Но по правде говоря, Юкимуре не хотелось — он отговорился головной болью и сбежал домой. Вообще-то быть дома тоже не хотелось — хотелось быть с ребятами, с Санадой, — но не получалось. Слишком страшно. Они расстроились, но приняли его решение. Все хорошо. Все правильно. Он сожалел бы, если бы остался. Тогда почему такое чувство, будто он совершает чудовищную ошибку? Будто что-то пошло не так, и он, вместо того, чтоб остановиться, только разгоняется еще сильнее, летит под откос? Хана-тян хотела поговорить — она каким-то образом всегда знала, когда ему плохо, почему-то умела понимать это лучше, чем даже мама, — но он не стал разговаривать. Не захотел. Заперся в комнате и сделал вид, что слишком устал. "Сэй-тян дурак, — написала она ему в скайп из соседней комнаты. — Если больно, надо об этом поплакать, а не молчать". Нельзя привыкать к тому, что кто-то рядом, и цепляться за это. В Штатах рядом никого не будет, он останется один. Быть может, лучше смириться с этим заранее. Научиться жить, когда все твои родные невероятно далеко. То ли Ренджи и правда все решил заранее, то ли Атобэ понравилась идея, и он сумел быстро организовать своих, но Хётэй их охотно принял. Правда, особо звездные школы не доехали — раньше надо было договариваться, наверное, даже ради команды вечных победителей не все готовы наскоро переигрывать планы, — но прощальный турнир все равно удался на славу. Юкимура даже подумал — летний национальный эти игры затмили. Напрочь. Каким-то образом про турнир прознали журналисты; Атобэ сказал, что на тренировках они обычно не бывают, а тут собралась целая толпа. Не как на чемпионатах, конечно, но все же на игру пришли зрители. Школ собралось не так и много. Насикари, Муригаока, Кабуто, Ханомия... Не звезды, но играть способны. Хётэй — как хозяева площадки. И Сэйгаку. Они приехали в воскресенье, и у Ренджи было такое лицо, как будто он вручает Юкимуре минимум именинный подарок. Хотя это, наверное, так и было. Ребята ведь больше не смогут поздравлять его с днем рождения. Вот и получается — за все грядущие годы разом. Как если бы этого хватило. Каждый раз Юкимура вставал против капитанов. Ему очень хотелось предложить Санаде парный — они так и не попробовали, столько раз могли, и никто так и не решился, — но Санада словно избегал его: смотрел, не отрываясь, из-под кепки — если не умеешь ловить его взгляд, и не заметишь, — но если Юкимура пытался подойти, тут же делал вид, что чем-то очень занят. Наверное, все-таки обиделся. — Я буду учиться в Гарварде, — сказал Атобэ, пожимая Юкимуре руку перед матчем. — Думаю, мы скоро встретимся. Я перееду сразу после выпускных экзаменов. У нас там небольшой особняк, я пришлю тебе приглашение. Юкимура изобразил, что очень рад. Ему было все равно, где Атобэ собирается учиться — вряд ли им предстоит так уж тесно общаться. У Атобэ будет его Гарвард, у Юкимуры — карьера. Делить свою жизнь и дорогу больше не с кем. Пока они с Атобэ играли, Санада успел помрачнеть так, будто его только что выставили разом из клуба кэндо, школы и еще из дома выгнали. На что ему обижаться в этот раз, было вообще непонятно — до окончания старшей школы уйма времени, он успеет сыграть с Атобэ еще много-много раз. Это же не у него последний шанс. Чтобы Санада не портил своим унылым лицом все прощание, Юкимура поставил его против Фуджи. Оба они хотели догнать Тезуку, но Тезуки-то здесь нет... Капитаном Сэйгаку был Араи — не особенно талантливый и не очень интересный. Слабее даже того мальчика из Муригаоки, который продержался почти двадцать минут на сплошной злости, а потом, когда пришел в себя, смотрел со скамейки так, будто Юкимура у него девушку увел. Юкимура, уже готовый встать против Араи, вдруг понял: нет, неправильно, — и кивнул Акае. — Я?! — Ты, ты. Потому что с завтрашнего дня должность капитана — твоя. Давай. Я хочу посмотреть, как ты играешь. Получалось у Акаи неплохо. Он научился сдерживать силу по крайней мере в товарищеских матчах, контролировал собственные эмоции и не старался постучать соперником о стенку. Араи — не равный, он на порядок слабее, зато Акая страшно нервничает. Он уже капитанствовал в средней школе целый год, но в старшей — совсем другое дело. Санада тем временем выиграл свой матч. Обернулся к Юкимуре — тот успел поймать в его глазах такую черную тоску, что самому дурно стало. Ну вот что он в самом деле! — Не сердись на него. Юкимура ждал подобных слов от Ренджи, но произнес их Атобэ — он успел оправиться от ипса, привести себя в порядок и уже, видимо, некоторое время наблюдал за игрой. — Я и не сержусь. — Сердишься. Ты совсем не дал ему времени привыкнуть к тому, что уедешь. Ему сложно это принять. Юкимура пожал плечами. Всем сложно. Уезжать тоже не особо весело и вообще-то довольно страшно. — С чего ты взял? — Я знаю, что чувствовал бы сам, а мы с ним в чем-то похожи, — и я могу представить себе, о чем сейчас думает он. Поверь, ему очень непросто... Но, впрочем, я не о Санаде хотел поговорить. У меня для тебя удивительный подарок. Атобэ протянул лист гербовой бумаги, а на нем был записан номер телефона с американским кодом оператора. — Это что? — Ты ведь едешь в All American, насколько я выяснил. Тезука тоже сейчас там — он переехал после второй реабилитации. Это его номер. Будущее перестало казаться жутковатым. Если там, впереди, будет ждать пусть немного, но знакомый, — это обнадеживает. Атобэ, улыбаясь, продолжал что-то говорить — вроде собирался приглашать куда-то их обоих, когда он поступит, а Юкимура обживется в лагере. Юкимуре было не особенно интересно, но Атобэ это не останавливало — он болтал и болтал, не заботясь даже, слушают его или нет, и Юкимура думал раздраженно, что лучше бы рядом с ним сейчас стоял Санада. Санада всегда умел молчать так, что рядом с ним тепло и все понятно. Ну, когда сам не злился неизвестно на что, конечно. Юкимура вбил телефон в память мобильного. Пригодится — теперь уж точно. Тянуть не хотелось. Он пролистал галерею, которую успел наснимать, пока ребята играли. Выбрал фотографию — ту, где видно было, что Санада выигрывает у Фуджи. Выбрать контакт: Кунимицу Тезука. Отправить. Разница во времени одуряюще большая, запоздало сообразил он, и Тезука не ответит сразу. Он же спит по ночам — не дурак, наверное. Но Тезука ответил. Ровно через столько, сколько могло потребоваться, чтобы скачать фотографию, узнать номер и набрать ответную смс. "Здравствуй. Что ты хотел этим сказать?" "У нас прощальная командная игра, и не хватает капитанского матча. Послезавтра я буду в All American". Пауза. Минут в пять. Тезука, наверное, не ожидал. "ОК. Я помню, на чем мы остановились". Им тогда было по одиннадцать, но недоигранный матч грыз обоих до сих пор. "Я тоже. До встречи, Тезука-кун". Стало легче. Странно вышло — Атобэ совсем его не знал, а подарок сделал и правда удивительный, именно то, чего хотелось и в чем он нуждался. И ощущение, что Юкимура сейчас падает в пропасть, сорвавшись с узкой тропы, исчезло. Утро дня отъезда выдалось очень холодным, несмотря на конец февраля. А чемодан был очень тяжелым, хотя Юкимура брал совсем немного вещей. Хотелось увезти больше, но тогда пришлось бы прихватить с собой весь дом — слишком много нужного и важного в жизни Юкимуры скопилось за почти семнадцать лет. Весь последний вечер он фотографировал — сад, почти голый, — потому что зима, — но родной, папу за ноутбуком — с волосами, собранными в хвост, и в очках для чтения, — маму у плиты, разрумянившуюся и удивительно красивую и юную, хотя ей уже сорок, Хану-тян за уроками, хмурую, потому что ей, как и ему, плохо давалась химия, а на ободке у нее ромашки. Свою комнату, свой альбом, стены, оклеенные плакатами с Энди Роддиком и фотографиями клуба и команды. Лист рисовой бумаги с пожеланием счастья и здоровья. Акварель с рассветным небом и туманной рекой — это с прошлого летнего лагеря, когда они с Санадой не ложились и гуляли всю ночь, потому что было красиво и каникулы, и хотелось оставить это с собой, а Санада пошел за компанию и на всякий случай. Разворот из журнала — Ураяма с посвящения в капитаны в средней школе. Такой умницей вырос... Конечно, Риккай продержится. Конечно, ничего не случится. Юкимура настоял, чтобы мама в аэропорт не ездила. Папу не отпустили бы с работы, у сестренки школа, и он очень не хотел, чтобы она возвращалась домой одна, без них. Хорошо, что он был в семье не единственным ребенком и рядом с родителями в любом случае оставалась дочь. Ему было одновременно страшно — потому что ничего уже не будет как раньше — и радостно. Провожать его в аэропорт отправилась вся команда. Это, конечно, значило, что все они прогуливают школу, но, как сказал Ренджи, один раз можно. Их поймут. Они встретились на остановке, чтобы вместе поехать в аэропорт, и Санада взял у Юкимуры один из чемоданов. Его рука была сухой и горячей — на мгновение их ладони соприкоснулись, но Санада быстро убрал свою. Поезд до Нариты, летящий по пригороду: в окне — расцветающая слива, словно спустившаяся с предгорий, розовое и алое в снегу. Весна скоро, отстраненно подумал Юкимура, и день рождения скоро. И четыре часа до вылета. Время то замедлялось — поезд промчал так много, а прошло всего десять минут, — то летело как мяч на подаче, спружинив и отскочив. Скоростной экспресс из Канагавы в Нариту, полтора часа в пути и еще половина, чтобы попрощаться. За полтора часа можно сыграть невыносимо долгий матч и потом упасть от усталости прямо в раздевалке, можно отсидеть невероятно скучную лекцию на подготовительных курсах, а можно отчаянно не успевать наговориться, потому что когда-то у тебя было все время в мире, а сейчас оно тает по каплям. В аэропорту они устроились ждать регистрацию — нашли место у окна. Рядом с ними основалось большое семейство с двумя шумными малышами, и волей-неволей глаза останавливались на них, бодро носящихся вокруг родителей. Полчаса до регистрации. Акая достал планшет — сфотографироваться на прощание, ввосьмером. Он улыбался и что-то тараторил, и от его улыбки зубы сводило, Юкимура всегда умел вот так чувствовать чужую спрятанную боль; Нио болтал об американских девчонках — сплошь блондинках с пятым размером, и Юкимура, конечно, всех очарует. Ренджи сказал, что Атобэ приедет через три месяца, — видимо, Атобэ о своем переезде оповестил всех, кто под руку подвернулся. Они сбились в кучу, и Юкимура смотрел, смотрел, запоминая их лица, — команда, с которой вместе падал и вставал, они видели, как он заново учится ходить, помогали встать, когда он потерпел то поражение, и поднимали на щит, когда он снова принес золото в первом классе старшей школы. С двенадцати лет вместе, почти пять лет прошло, а кажется, что вся жизнь, и в эти пять лет видел их чаще, чем кровную семью, и можно было звонить по ночам, и говорить о чем угодно — хоть о ядерной физике, хоть о том, почему голуби тупые. — Я интернет там подключу и сразу напишу, — сказал Юкимура. — И в скайп позвоню. Я... я очень скоро вам всем позвоню. — Я... — Санада замолчал, не договорив, и вдруг шагнул вперед, а остальные качнулись назад, и они оказались вдвоем. Санада обнял его — он только однажды обнимал до этого, когда пробился в палату в первый раз и ему сказали, что Юкимура жив и пока будет жить. Это было давно, и Юкимура успел забыть, как это — его руки на спине, перебирающие волосы, его дыхание, щекочущее макушку, и с каждым вдохом он прижимает все сильнее — это не больно, просто неловко, потому что непривычно. У него колючий шарф, и пиджак тоже колется, если обнимать с силой. И тепло. Тепло и больно. Санада выпустил Юкимуру и шагнул назад. Лицо у него было застывшее и словно чужое, непривычно взрослое. Мокрый воздух пах весной, сыростью и совсем немного — небом. Если смотреть в это небо, пронзительно голубое, то можно подумать, что это от ярких красок так заслезились глаза. Санада тоже смотрел в небо и крепко сжимал кулаки; рука Ренджи замерла у него на плече. Объявили регистрацию на рейс.

***

Холодно. Сперва Юкимура почувствовал, что продрог до костей, так, что не хотелось шевелиться — лишь бы холод не достал его еще крепче. Потом пришла боль — саднили запястья, болела голова, тяжело тянуло спину. Юкимура попробовал пошевелиться и понял, что не может. То есть может дернуться, не более. Тихо, сказал он себе. Успокоиться. Прежде всего — успокоиться и не паниковать, иначе будет только хуже. Нужно дать телу очнуться. Пальцы ног шевелятся. Спина не сломана, уже хорошо. И кости вроде целы. Значит, теоретически получится бежать или идти. Мало-помалу кровь разогрелась и чувствительность вернулась, как после приступа. По-хорошему нужно было, конечно, выпить лекарство и походить под теплым, не обжигающим солнцем, но это — недоступная роскошь. Выбраться бы вообще на это самое солнце. Когда-нибудь в перспективе. В темноте Юкимура едва мог разглядеть собственные руки; запястья были стянуты чем-то холодным и металлическим. У него кое-как получилось поднять ладони к лицу и подышать на окоченевшие пальцы; заодно он разобрал, что руки скованы наручниками с очень короткой цепью. Вторая цепочка уходила от колец наручников куда-то в темноту. Было очень сыро, и от этой сырости холод казался невыносимым. Юкимура ощупал пол — кажется, бетон или асфальт. В сером полумраке он разглядел, что ноги тоже скованы и цепь тоже уходит в темноту. Сесть, изловчившись, можно, встать — уже нет. Он сел. Ощущать себя совсем беспомощным было противно, и поэтому хотелось сидеть, а не лежать, пока хватало сил. Цепи противно звякнули. Юкимура принялся растирать ноги и руки, чтобы согреться и чтобы чем-то заняться. Бездействие было еще хуже. Теперь, наверное, от него захотят выкуп. Или, вероятнее, от Атобэ — могли сделать вывод, что их отношения возобновились, и ради него Атобэ отдаст что угодно. Ну, кому-то очень не повезло, потому что Атобэ еще не настолько спятил, чтобы, например, продать долю в корпорации за своего бывшего. Правда, в этом случае не повезло скорее самому Юкимуре. Пусть лучше целью окажутся его собственные деньги — их-то не жалко, а если разрешат связаться с Ханой-тян, он ей и доступ к счету даст. Из-за злости у него даже не получилось как следует испугаться. Ну вот какого хрена похищают его, а не любимую собачку Атобэ, и где изволит шляться доблестная полиция, когда она так нужна? Должны же обнаружить его исчезновение? Атобэ обещал прислать водителя и наверняка с этого водителя спросил, а где, собственно, его носит, если он должен был доставить Юкимуру домой еще... сколько там времени прошло? Атобэ быстро поймет, что что-то не так, а у него деньги и связи. Все могло быть куда хуже — не так и страшно повернулось. Ладно, сказал себе Юкимура, нужно успокоиться. С похитителями еще придется разговаривать, а это лучше делать вежливо и не повышать голос. Вот же... фигня случилась. В Японии столько спортсменов, да и люди побогаче есть, а выбрали почему-то именно его. Из-за того, что было тихо, шаги Юкимура услышал сразу — тяжелые и ленивые. Один человек. Ну да, не отряд же к нему сюда присылать. Потом зазвенели ключи, загремел засов; Юкимура подергал цепь, натянув ее до предела. Длины обмотать руку не хватало, а жаль. А может, и не жаль, вряд ли он сумел бы отбиться как герой боевика. Только разозлил бы похитителя еще хуже. И остался бы сидеть на цепи как дурак. — Привет. В глаза ударил яркий свет, Юкимура зажмурился. Что бы ни было там, за дверью, освещено оно хорошо. Небось и камер понаставлено — по-тихому не убежать, даже если сейчас удастся вытребовать, чтоб развязали, и вырубить этого. — Ну не молчи. Ты так и не снисходишь до тех, кто ниже тебя, да? Тебе до сих пор кроме себя на всех наплевать? Претензии были такие нелепые, что Юкимура чуть не рассмеялся. Ну отлично, его похитил какой-то ненормальный. С комплексом неполноценности, видимо. — Развяжите меня, пожалуйста. Мне неудобно так разговаривать. Три месяца назад они втроем — он, Тезука и Миюки-тян — ходили в кино, а после фильма хором ругали главную героиню за глупость — ее похитили, и она начала препираться с похитителем. Ей сломали руку, чтоб не выделывалась, и Юкимура сказал, что не верит, ну как же можно быть такой бестолковой. Больше он, наверное, не станет смеяться над персонажами фильмов. Если у него, конечно, будет это "больше". — Неудобно? Это хорошо. Ты это заслужил. Глаза постепенно привыкали к свету, и Юкимура разобрал черты лица своего похитителя. Шофер Атобэ. — Вам нужны деньги? Сколько? Уже договаривая, Юкимура понял, что дело не в деньгах. Было бы в них — речь бы не зашла про "наплевать" и "заслужил". — Мне нужно, чтобы ты расплатился за сделанное. Помнишь свои игры? Неудачливый букмекер? Неудачливый азартный игрок, поставивший на Тезуку? Но они выигрывали друг у друга примерно поровну, как тут можно было разориться? Тихо, сказал себе Юкимура. Внутренний голос был похож на голос Ренджи — такого со средней школы не случалось. Нельзя злить этого ненормального. Нельзя его провоцировать. Может, он с катушек съехал. — Помню. — Неужели? Твой теннис — одна сплошная ложь. Я думаю, честно будет сделать с тобой то же самое, что ты делал со своими противниками. Как думаешь, честно? Его похититель подошел ближе, а Юкимура понял, что даже не знает, как того зовут. Не спросил. И Атобэ его по имени не называл. — Меня будут искать, вы же понимаете. — Я так не думаю. Да и много времени нам не понадобится. Тебе же никогда не нужно было его много. Атобэ должен заметить, что он не вернулся с интервью. Родители смотрят телевизор и поднимут всех его друзей. Ренджи будет звонить. Сестренка забеспокоится. Где-то к утру все уже поймут, что случилось что-то не то. Это скоро — он сколько-то времени лежал без сознания и еще сколько-то — пытался понять, что происходит. Атобэ умеет быстро добиваться нужного ему и, конечно, захочет узнать, куда Юкимура делся, особенно если успел понастроить планов на вечер. Все будет хорошо, не может же быть иначе, не может же Юкимура тут умереть? Похититель подошел к нему. Приподнял голову за подбородок; Юкимура отвел взгляд: было не то что неприятно — противно. — Страшно? А знаешь, как было страшно с тобой играть? У нас из клуба несколько человек ушло. Потому что боялись играть с тобой. Ты же даже не замечал, что кому-то страшно. Во рту пересохло. Сердце колотилось сильно и быстро, до колющей боли, Юкимура пытался вдохнуть поглубже — и не мог. Его ищут. Ну конечно, ищут. Но спасти заложника успевают только в фильмах. — Отпустите меня. Я не буду заявлять в полицию. Просто отпустите, и я уйду. Я даже не знаю, где мы, и не смогу дать показания. Нелогично, но на ум больше ничего не приходит; ну почему же так страшно, как взять себя в руки, если боишься, почему у этого ублюдка сорвало крышу из-за тенниса?.. — Ага, ты испугался. Проняло, да? Ну, мне тоже было страшно. Но ты больше никого не сможешь оскорбить. Ипс отнимает теннис... Я не могу стать тобой, но могу сделать по-другому. Он отошел куда-то в темноту. Загремели цепи, натягиваясь: Юкимура волей-неволей выпрямился. Сколько же нужно было в этот подвал вбухать сил? Этот ненормальный из хентайных игр, что ли, набрался идей? Когда похититель вернулся, у него в руках был нож. Длинный, тяжелый даже на вид. Лезвие — с зазубринами — не резать, а калечить. — Вот так. Ты только это и заслужил. Цепи крепкие — не шевельнешься. Браслеты на запястьях и щиколотках тяжелые и очень холодные; воздух тоже холодный и заползает под легкую рубашку. Руки подняты над головой и уже затекли от браслетов — неудобно; мышцы напряжены, и сейчас это чувствуется особенно остро. Больно и страшно. Хочется, чтобы кончилось — только пусть лучше не кончается, потому что потом не будет вообще ничего. Нож прошелся туда-сюда, разрезая тонкую ткань рубашки. — Так лучше видно, — улыбнувшись, объяснил шофер. — И не дергайся. Нечестно. Мы от тебя убежать не могли. Нож впился Юкимуре в руку — так, чтоб разрезать мышцу, не задев артерию. Потом еще раз. Еще. Боль полыхнула, перехватывая дыхание; по плечу, щекоча кожу, побежали струйки крови. Ракетку он теперь не удержит. Никогда. — Больно, правда? Юкимура закрыл глаза. Так нечестно. У него и без того оставалось не так много времени, а сейчас отберут и это. А он еще жаловался, что уходить придется в больнице... — Какие у тебя руки холодные. Ты подожди умирать, я с тобой еще не закончил. Чужая ладонь стиснула его пальцы. Юкимура дернулся, но поди вырвись, если руки в наручниках, и ты почти висишь. — Не нравится, когда трогают? Ничего, скоро ты не сможешь это чувствовать. Ты вроде так утешал своих товарищей? Разбил коленку, но тебе не больно, потому что ипс? Он скользнул Юкимуре за спину. Положил ему ладонь на затылок, слегка потянув за волосы. — Те, кто были до тебя, пугались и рыдали. А ты молчишь. Но это ничего, я и так знаю, что тебе больно и ты не хочешь. Плохо, когда с тобой играют нечестно, да? Те, кто был до него... Юкимура вспомнил новостной выпуск, искалеченное тело и слова журналистки о маньяке. С ним теперь будет так же? Ладонь прошлась ему по спине, туда-сюда. Вдоль позвоночника тянулись шрамы, Юкимура никогда не любил, когда к ним притрагиваются, правда, Атобэ все равно всегда трогал. Когда сзади дышат в шею и ухо, он вообще не выносил, но отдергиваться было некуда. — Ты боялся операции? Боялся, наверное. Ну ничего. Больше тебе бояться не придется. Юкимура попытался ударить головой, откинув ее назад, но его легко перехватили. — Хватит дергаться. Все равно это бесполезно. Нож вонзился ему в спину, туда, куда входил скальпель. Повернулся. Закричать Юкимура не смог, перехватило горло. А боль так и не пришла — по телу полз цепенящий холод, и Юкимура весь тонул в этом холоде, едва слыша чужие слова, смех — только дыхание над ухом, сдувавшее волосы. В глазах потемнело, и уже гаснущим, ускользающим сознанием, падая в пустоту, он уловил отзвуки полицейской сирены. Сколько в этой пустоте прошло времени, Юкимура не имел ни малейшего понятия. Ему казалось, он слышит голоса, и он пытался дотянуться до них, но не мог пошевелиться; в темноте кто-то ловил его за руки, а потом в глаза бил болезненно яркий свет. Кто-то звал его, а он падал и падал, и там, внутри, все ныло от тяжелой, тянущей боли. Потом темнота словно вытолкнула его наверх, укладывая на чем-то мягком и теплом; он почувствовал почти невесомое прикосновение к волосам, услышал голоса и снова потерял сознание. В следующий раз он очнулся ночью — по крайней мере, так он подумал в следующую секунду, после того как открыл глаза и увидел темноту. Но темнота не отступала, хотя прошла минута, другая, и глаза должны были привыкнуть. Нет. Ему не калечили лицо, глаза должны быть целы, почему ничего не видно? Юкимура дернулся было сесть или хоть поднести руки к лицу — не вышло. Пальцы шевельнулись и застыли. — Тихо-тихо, лежи, тебе нельзя вставать! Голос был испуганный и встревоженный. Послышались шаги, потом скрипнул по полу стул. — Ты можешь говорить? — Я... Да. Ему едва повиновался голос; Юкимура сам бы себя не узнал. Зато давящая на уши тишина немного разошлась, и он наконец понял, что с ним разговаривал Санада. — Ты лежи, отдыхай. Мы в больнице, ты в ВИП-палате, журналистов не пустят. Атобэ все оплатил. — Атобэ?.. — Он здесь, просто ему к тебе нельзя. Меня пустили, потому что я вел дело этого... убийцы. — Что со мной? — Не знаю, мне не говорят. Позвать врача? — Не надо. Снова скрипнул стул — это Санада придвинулся ближе. — Прости. Прости... Сэйичи. Если бы мы его раньше поймали, ты не пострадал бы. Если бы я мог прямо сказать тебе, в чем дело... Я надеялся, ты уедешь. — Мне некуда. Юкимура попытался поднять руку — проверить, где Санада. В этот раз получилось лучше — ему удалось оторвать ладонь от одеяла; Санада тут же перехватил ее. Пальцы у него были теплые и шершавые. — Атобэ мне сказал, что с тобой случилось в Штатах. Что у тебя рецидив, и ты вернулся из-за этого. — Да. Из-за этого. Санада сжал его ладонь. — Ты сейчас меня чувствуешь? Это ведь не паралич? — Чувствую. Ладонь Санады исчезла; рука снова встретила тепло одеяла. Послышались шорох ткани и скрип стула. Потом ступне стало щекотно, но отодвинуть ее не получилось. — А сейчас? — Да. Что ты делаешь? — Просто трогаю. Ты что, не видишь? — Не вижу, Санада. Я ничего не вижу. Тишина. Шорох. Потом ладонь Санады невесомо прошлась по лицу. — Прости. У тебя взгляд застывший, а я не понял. — Не надо. Хотелось сказать — перестань ты извиняться, я сам виноват, я уехал, ничего тебе не сказав, не отвечал тебе, вернулся не вовремя, ты не мог меня предупредить — твоей вины нет. Но на такую длинную реплику просто не было сил. — Я врача позову. Побудь немного один, ладно? Санада его не понял. Как-то так случилось, что за эти годы они разучились понимать друг друга с полумысли. Санада ведь тоже думал, что Юкимура поймет, уедет, и не случится ничего страшного, что нельзя нарушать служебные полномочия, рассказывать Юкимуре про маньяка. Не вышло. Так не бывает. Почему-то даже Атобэ понимал его лучше — может, потому, что они провели вместе два года, может, потому, что Санада всегда видел границы, за которые нельзя, а Атобэ это не интересовало, и он просто делал что хотел, спрашивал о чем хотел и вмешивался куда хотел. Маньяка вот на работу взял... Тоже ведь, наверное, просто пытался помочь товарищу по теннису. Помог. Хлопнула дверь; судя по звуку шагов, в палату набилась толпа. Голоса хлынули вслед за шагами и разбежались отдельными дорожками, взбудораженные, но не встревоженные. Врачи. Атобэ, видно, опять не пустили. Юкимуру спрашивали — как он себя чувствует, может ли шевельнуться, что он видит. Потом переложили на каталку и повезли; Юкимура считал шаги, потом секунды на лифте, потом снова шаги. Выходило, что отвезли его чуть не в другое крыло — по длинному коридору и парой этажей ниже. Где-то там, за другими голосами, ему мерещился голос Санады. Процедуры он помнил слишком хорошо, когда-то шутил — уже с закрытыми глазами может опознать любое действие. И правда — опознавал, не видя, все, что с ним происходило. Какие-то процедуры над ним проделали, наверное, пока он был без сознания — никто ведь даже не сказал, сколько он так пролежал, что-то нужно было делать сейчас, потому что требовались его реакции. Врачи не переговаривались, и так давно решив, что с ним делать, — слышно было только цоканье ногтей по клавиатуре — видно, записывали, а может, только начали обрабатывать результаты МРТ или ЭЭГ и подбивать в базу все, что успели узнать. Потом Юкимуру оставили в покое — по ощущениям примерно на час — и вернули обратно в палату. Юкимура думал, что придет Санада, но до вечера пробыл один: днем посетителей не пускали. Кто-то успел принести в палату цветы, пока его возили, и теперь в воздухе стоял легкий тонкий аромат. А может, и не цветы, просто прибрались с каким-нибудь ароматизированным моющим средством. Думать про цветы было приятнее. Что Атобэ, раз уж не смог просто побыть рядом, передал хотя бы их. Голубые хризантемы — он помнит, наверное, и сказку, и что Юкимура их любит. Жить хотелось. Очень. Жить неискалеченным хотелось еще больше, но как теперь быть, он не знал: все уже случилось, от него ничего уже не зависело, и оставалось только ждать. А ждать — страшно. Хлопнула дверь. Юкимура попытался было привстать — тело все еще не слушалось, у него получилось дернуться вверх и все. — Лежите. Вставать вам пока рано. Голос был незнакомый — значит, врач. — Прежде чем мы пустим родственников, хотелось бы поговорить с вами напрямую. Вы готовы? У врача был низкий грудной голос; Юкимуре она представлялась величавой и высокой. Интересно, сможет ли он узнать, так это или нет? — Готов. На самом деле нет и вряд ли скоро будет, но лучше рубить сразу, чем тянуть с этим и мучить себя еще дольше. Врач вздохнула. — Физически вы восстановитесь. Вы потеряли много крови, вам повредили спинной мозг... После двух операций вы и без того не очень здоровы, а сейчас придется проходить реабилитацию заново. Насколько я понимаю, вопрос о сумме не стоит, так что мы обеспечим вам все возможное лечение. Чувствительность вернется. Это займет много времени, но вы должны справиться. Вы же справились в детстве, насколько мне известно. — Да. Справился. Спасибо. А зрение? Врач замялась. — Пока ничего утверждать не могу. Физически ваши глаза не пострадали, но... Мы сделаем все, что сможем. — Понятно. Спасибо. — Как только будут новости, мы сообщим. Да, к вам тут посетители, готовы принять или хотите побыть в одиночестве? — Пустите их, пожалуйста. Он думал, что снова придет Санада, а может, Атобэ, но наконец пустили родителей. Наверное, из деликатности Санада не вернулся, а может, ушел по службе — он же работал. Мама плакала. Тихо-тихо, чтоб он не слышал, но он все равно знал и чувствовал себя последней сволочью. Папа сжал ему плечо и сказал, что комнату все эти годы не трогали, она осталась такой, какой Юкимура помнит. И в саду все дорожки остались как были. Хана-тян назвала идиотом и заплела ему за ухом косичку, как любила делать лет в девять. Она задела его щеку ладонью, и он почувствовал кольцо у нее на безымянном пальце. Фуджи не пошутил. Ему вдруг стало тепло: одного его не оставят. Недели реабилитации тянулись бесконечно. Подростком он хотя бы мог читать, сейчас был лишен и этого. Атобэ приносил ему аудиокниги и цветы, садился на постель, брал за руку и водил его ладонью по букету, рассказывая, что какого цвета и на что похоже. Или вести бизнес, или высыпаться он, судя по времени, которое проводил в палате, явно не успевал. Иногда приезжала бывшая команда — то все вместе, то по одному. Акая пропал на неделю, а потом позвонил и долго с гордостью рассказывал, что у них с Ан-тян родился малыш. График дежурств Санады Юкимура выучил наизусть — по тем дням, когда Санада не приезжал. Ему все время снились сны, цветные и поразительно яркие; увиденные образы хотелось нарисовать, поймать и оставить в мире. Как-то он рассказал Санаде, а на следующий день приехал Ренджи и привез масляные краски. Выцарапал на тюбиках иероглифы цветов, так, чтобы на ощупь было понятно, где какой, и сказал, что рисовать пальцами не так уж и сложно, некоторые тут после операции играли на Национальном турнире, и ничего, значит, и рисовать можно. На тренажеры Юкимура ходил чаще даже, чем десять лет назад. Было куда больше времени. Удерживать его не пытались — правда, он и не перегружал себя. Просто раз за разом сначала заставлял себя сесть, потом встать с постели. Пройти, опираясь на костыли, по коридору: двадцать шагов направо и два вбок, а там дверь на лестницу вниз, и путь пока закрыт, самому ему не спуститься. Потом научился ощупью вызывать лифт, выучил дорогу в комнату реабилитации и просил включать тренажеры, снова и снова. Когда он начал вставать, Атобэ стал приезжать по средам. — Я не буду на тебя давить, — сказал он в первый раз, устраивая на столике тонко и свежо пахнущие голубые хризантемы. Там уже стояли желтые розы от команды и каллы от Санады. — Не хочу, чтоб ты сказал мне, что останешься со мной, только из благодарности. Но дружить-то ты со мной можешь, просто дружить? Чтобы ты опять сбежал, я тоже не хочу, так что доверься, уж пожалуйста. Не исчезай. — Ты — не просто так. Ты — это именно ты, и я хочу быть рядом именно с тобой. Не исчезай тоже, ладно? Больше они эту тему не поднимали. Юкимура надеялся — и не понадобится. Прошло почти три месяца; осень сменилась зимой и весной. Пятого марта Атобэ не пришел, и Юкимура порадовался, что не придется объяснять, почему в этот день и с командой — не стоит. Правда, с утра они почти час — все время, пока машина Атобэ стояла в пробках — проговорили по телефону, но Юкимура надеялся, что завтра Атобэ придет. Через месяц, сказали врачи на утреннем осмотре, можно выписываться — отдыхать дома, потому что все возможное они сделали. Дальше остается невозможное, а это — уже только сам. Его собственная битва. В который раз. В приемные часы в палату набилась вся команда. От них пахло уличной свежестью и дождем. — Мы принесли сюрприз, — сказал Ренджи. — Это вам на удачу, — подхватил Акая и ойкнул, как будто кто-то наступил ему на ногу. — Чтобы ты скорее поправился и тебя отпустили, — Санада сел к нему на постель. — Дай руки. Санада коснулся его ладоней, вкладывая в них прохладный гладкий металл. Он начал говорить, но Юкимура и сам понял, что ему дают — уже держал в первом классе, провожая третий в университет — как обещание, что все получится, все будет хорошо и он справится. Руки запомнили навсегда — и эту тяжесть, и тонкую царапину на ножке, и ощущение, будто тебя касаются, ободряя, тысячи рук — тех, кто верил в победы, в свою звезду и своих близких. Ему показалось, что темноту прорезал слабый-слабый свет. Что прямо перед ним сквозь уже привычную ночь, как луна сквозь густые тяжелые тучи, прорезалось тускло-золотое, превращая тьму в серые сумерки. Кубок Национальных старшей школы.