Восславим господа нашего

Firmare fidem meam. (Укрепи веру мою). Итачи выпрямился, но не сделал ни шагу по направлению к своему младшему брату. Молча, совершенно спокойно и хладнокровно, будто ничего не произошло, он протянул вперед свою холодевшую руку. - Саске, отдай. Это не игрушки. - Отвечай на мой вопрос: ты виновен в смерти родителей? – голос, едва не срывающийся на яростный, истеричный крик. Итачи устало усмехнулся, на секунду прикрывая глаза. Жест, скрывающий за собой усмешку с укором, но адресованную вовсе не брату. - Глупый брат. Как ты узнал о Дзясине? Саске стиснул зубы, которые едва ли не выдали скрежет. Он медленно убрал руки за спину, готовясь с достоинством принять брошенный вызов. - Мама сказала. Позвонила тем вечером. И до этого мы с ней тоже об этом говорили. - А она откуда узнала? - Разбирала вещи отца и нашла эту дрянь, – Саске швырнул молитвенник на пол, отпихнув его ногой. – Сколько вы с отцом нас предавали? - Три года, - Итачи нагнулся, бережно поднимая книгу. Игнорируя вконец изумленный взгляд Саске, он отряхнул красную обложку и закинул молитвенник обратно в шкаф, вновь возвращаясь к перекошенному от ярости лицу брата. - Сколько?.. – Саске бессильно оперся рукой на дверной косяк. Ему казалось, что если он срочно не найдет какой-либо опоры, то упадет, его ноги подкосятся, и он будет лететь вниз, морально разбиваясь. Все, все в этом мире за долю секунды встало с ног на голову. – Я жил… с сумасшедшими столько лет, ты это хочешь мне сказать? Нет, я не верю в это, ни за что не поверю. Ты лжешь, слышишь, ты лжешь! Ты всегда лгал, - Саске с силой, способной разорвать все, что угодно, стиснул в руке цепь, которая жалобно звякнула, металлическим блеском сверкнув в свете люстры. Итачи отвел одну из прядей волос за уши. Его взгляд с жалостью и обреченностью скользил по младшему брату. Ненавидит. Но так оно и должно все было быть в итоге. Что еще можно ожидать от нормального человека. - Отдай цепь. Ты не должен это брать. - Ты их убил? Отвечай мне, - лицо Саске исказилось яростью. Пальцы нервно перебирали цепь, которая тихо шуршала в чужих руках. Чужих. - Я никого не убивал, отдай мне это! – Итачи внезапно бросился к брату, налетая на него и прижимая к стене. Он не понимал, что им сейчас управляло. Ярость из-за того, что оскверняют твою бесценную реликвию? Боль, когда понимаешь, что младший брат тебя боится, ненавидит, не доверяет из-за этой дряни, которую Итачи готов разорвать и растоптать собственными руками? Ненависть к жизни, которая неловким движением смяла и без того слишком хрупкие и зыбкие отношения? Итачи прижал Саске к стене, вырывая из его рук цепь, как ребенок пытающийся отнять лопатку у друга из песочницы. - Ты сейчас опять собирался туда идти, выродок, опять? – Саске, задыхаясь от бури эмоций и борьбы, врезал коленом в живот брату, заставляя того немного ослабить хватку. - Отдай! – Итачи сам не узнавал себя. Дикая ярость, слова Хидана, застучавшие в голове, жар, что током пронесся по телу, – все это, отклик веры Дзясина, шумящий в голове, ослепляющий глаза, - все это заставляло Итачи едва ли не убить родного брата в фанатичном желании вырвать то, что должно сопровождать и защищать его всю жизнь. Рывок, и Итачи все же вырвал подвеску, отшатываясь от брата. Тот с широко раскрытыми глазами тяжело дышал, хрипло сглатывая слюну. - Ты… В первый раз за все эти годы Итачи поднял руку на своего младшего брата. В первый раз Саске, который боготворил, который любил всеми силами своей души и хотел защищать этого человека, причинил физическую боль своему брату. И от осознания этого, от всех переживаний, свалившихся на голову, от вина безумия и отчаяния, непонимания и ужаса, ударившего со всей силы по голове, Саске с криком бросился на брата, в порыве ударяя того в лицо. Итачи отшатнулся, резко зажимая рукой нос. Его легкие рывком вдохнули воздух, глаза широко распахнулись от ноющей боли. Наступила тишина, длившаяся буквально пару секунд, за которые пришло полное осознание того, что случилось. Саске запустил пальцы в волосы, отойдя на шаг назад. - Блять... катись в ад… Итачи шумно втянул носом воздух, убирая от лица руку. На пальцах, отливая в свете люстры металлически блеском, красовалась скользкая кровь. Она, ярко-алого цвета, высыхала на бледной коже, неприятно стягивая ее. Итачи резко шмыгнул носом, снова зажимая его испачканной рукой. Голову поднял вверх, поворачиваясь к младшему брату. - Саске… я никого… не убивал… Кем бы я ни стал в твоих глазах, ты должен мне верить. Саске стиснул зубы, как слепой беспомощно мотая головой из стороны в сторону. Его глаза отчаянно зажмурились, рот открылся, беспомощно хватая воздух: - Как мы докатились до всего этого? – в голосе едва ли не дрожали детские слезы обиды. – Я не знаю, кто ты. Брат или враг, родной или чужой. Я ничего о тебе не знаю, и не знал никогда. Я видел только маску, реальное твое лицо – вот оно. Саске попятился назад. Дальше, дальше, пока, наконец, не шагнул в темный, неосвещенный светом лампочки коридор. Итачи провожал его своим долгим утомленным взглядом, полным неподдельной жалости и сожаления. Видеть, как на глазах Саске рушатся все его идеалы, самообладание, силы – слишком больно, как и видеть его переживания, ненависть, отчаяние, неверие и терять с каждой секундой быстрее из-за недосказанности, из-за промахов и ошибок, за которые нужно расплачиваться непричастным людям. Саске развернулся; шаркая ногами, пошел к себе, безвольно, обессилено опустив руки, как заплутавший путник. Только что, буквально считанные секунды назад из жизни ушел последний, самый дорогой человек. Брат. Теперь это не родной брат, а чужой мужчина, фанатик; он даже не остался бы сегодня, бросил бы Саске одного с его проблемами и переживаниями. Равнодушный, хладнокровный, жестокий. Ему никто никогда не был нужен, Саске только сейчас это понял. Не нужны были его улыбки, его радость, любовь, доверие, восхищение, да даже ревность или ненависть; не нужна была нежность мамы, ее привязанность, забота; не нужно было внимание отца. Всю жизнь он носил маску, и в том, что Итачи ради груды металла, ради того, чего не существует на свете, едва ли не загрыз своего брата, Саске увидел его истинную сущность. Но лучше бы не видел. Потому что нет ничего более дерьмового, чем хоронить человека при его жизни. Саске не нашел в себе сил и желания дойти до своей комнаты, опустившись на диван в гостиной. Было темно. Сюда никогда не попадал свет фонаря. Мрак, густым пологом, накрывал помещение, как покрывалом мягко окутывая предметы в своих глубоких тенях. Стекло книжного шкафа едва заметно поблескивало. Потолок казался неестественного белого цвета. Он едва ли не фосфоресцировал. Саске закинул руки за голову, сгибая ноги в коленях. Слезы, боль, сдерживаемые эмоции из-за кончины матери, переживания, проблемы с Итачи - это ломало Саске, раздавливало его с каждой секундой все больше, все сильнее. Ну, не предательство ли? Именно. Жизнь умеет незаметно подкрасться и дать пинка в самое незащищенное место. А еще умеет подставить подножку и обмануть. А еще отнять самое бесценное и дорогое, поставить перед массой проблем, от которых одно лекарство – сойти с ума. Голова звенела и разрывалась от кучи противоречий, сомнений, фактов, мыслей. Саске хотел заснуть, проснуться и понять, что все это сон. Но это не сон. Блять, не сон. - Долго будешь тут стоять? – Саске принял сидячее положение, свешивая ноги вниз. - Злишься, потому что я тебе ничего не рассказывал? Или просто боишься, что я так же, как и родители, пропаду? Или ужасаешься, что я всего лишь на всего зависимый фанатик? Выслушай меня. Не перебивай, не кричи. Я все расскажу, а потом скажешь свое мнение, - тень Итачи скользнула в гостиную, практически полностью сливаясь с темнотой. Саске поежился. Конечно, он ужасался. Конечно, он злился. Конечно, он боялся предательства, лжи и обмана. Это ведь и поселяло холод на душе и чувство одиночества. Раздался скрип пружины кресла. Саске кинул туда свой взгляд, вылавливая из темноты силуэт Итачи. Затем Саске снова откинулся на диван, скрещивая ступни ног. - Рассказывай. Да, он боялся потерять Итачи. Да, он боялся быть преданным им. Да, он боялся узнать, что из-за него родители больше никогда не увидят этот мир. Да, он боялся перестать доверять и любить. - Моя религия, - голос лился спокойно и медленно, нарочито успокаивая расстроенные нервы, - основывается на культах боли и крови. Дзясин, божество, давшее нам жизнь, дарит нам бессмертие взамен нашей физической боли. Я знаю, это звучит абсурдно, можешь посмеяться надо мной, ты имеешь право. Но я и сам в это не верю… - Тогда почему ты там? - Думаешь, так легло развернуться и уйти оттуда? - Итачи усмехнулся. – Я не буду рассказывать причину, почему я пошел в это место, ты не поймешь. - Пойму. Итачи положил ногу на ногу. Но отвечать на этот вопрос он не стал. - Наши собрания проходят в понедельник, среду и пятницу, и мы обязаны туда являться. У нас есть, так называемый, храм. Там живет священнослужитель. Мы ходим к нему в эти дни, слушаем проповеди и молимся по тому молитвеннику. Та цепь с подвеской – наш оберег, как крест у христиан. А больше мне рассказывать нечего. То, что ты ненавидишь такие организации, – вполне нормально, я даже невероятно рад этому. Но, Саске, за меня ты эту жизнь не живешь. Поэтому мои вещи – это мои вещи, и трогать их без разрешения не стоит. Как и кричать, ни в чем не разобравшись. Так делают только дети. Саске молчал, как-будто ожидая чего-то еще. - Ах да, чуть не забыл, - Итачи подпер подбородок рукой, отстранено следя взглядом за потоком света, пронесшимся по потолку из-за проезжающей за окном машины. Темнота и свет смешались, превращаясь в игру теней, которые как маленькие бесы, запрыгали по фигуре Саске, который сидел, поджав ноги к груди. – У нас практикуется человеческое жертвоприношение, Саске. - Что? - Не кричи… - Как мне не кричать?! Как! Господи, как! Теперь мне все ясно, - Итачи не видел Саске, но его шокированный голос с надрывом и хриплым дыханием ясно давал понять, что творится в голове этого человека, - а теперь скажи: маму и отца принесли в жертву, да? - Отца – да, мать – нет. Я не знаю, что случилось с матерью. - Неужели! Кто тебе поверит, Итачи? Кто тебе теперь поверит! Ты просто лжец и убийца! Ты понимаешь, что говоришь мне и каким тоном? Ты говоришь, что нашего отца убили при тебе, ты это видел, и… как ты мог смотреть нам в глаза с матерью? Как ты мог утешать ее, касаться меня? Ты - ублюдок, выродок, предатель, лжец, убийца. Я не верю в твои слова, не верю! Ты же мой брат, ты не мог… - Что не мог? Смотреть на это? Почему бы и нет? Это моя религия. - Я убью тебя, Итачи, убью! – Саске вскочил с дивана и бросился туда, где, по его мнению, сидел брат. И не прогадал: руки действительно опустились на теплую ткань, покрывавшую плечи. Саске сжал ее в кулаках, резко притягивая брата к себе. - Я убью тебя, сволочь! Удар кулаком, но Итачи каким-то чудом успел перехватить его, стискивая руку брата в своих пальцах. - Успокойся же! – это был не просто усталый крик, как кричат матери, дети которых не слушаются. Это было неким предупреждением, напоминанием, с кем Саске имеет дело. Итачи стиснул его руку до такой степени, что тот зашипел, глубоко вздыхая. Саске видел брата тогда, когда он был в плохом настроении. Тогда Итачи почти не разговаривал, молчал целый день, на вопросы отвечал раздраженно и устало. Но таким, как сейчас, Саске его еще никогда не видел. Он готов был держать пари, что глаза Итачи налились кровью, поскольку такой голос и такая грубость означали нечеловеческую ярость. Саске за руку, как непослушного и глупого ребенка, толкнули на мягкий диван, сжимая руки над его головой. Из этого захвата невозможно было выбраться; сколько Саске ни старался, все было тщетно. Он толкался ногами, извивался, едва ли не закричав от переполнявших его эмоций. - Ненавижу, ненавижу тебя, - хрипло выдохнул Саске, пропуская тройной вздох. - Ты что, плачешь? – Итачи ослабил хватку, но рук по-прежнему не выпустил. Саске лягнул его ногой по бедру, вырываясь из захвата. - Отпусти меня, выродок! - Замолчи и выслушай меня, тогда отпущу, - Итачи изо всех сил сдерживал брата, который, на удивление, оказался очень сильным. Но он по-прежнему вырывался, ничего не слыша, ничего не видя, как в горячке, как пойманная в клетку птица, рвался, игнорируя слова брата. Для него было ясно одно: перед ним не его брат, а предатель, убийца, дикарь, варвар, который все время лгал, обманывал, предавал того, кто верил до последней секунды. Но это же не так, и Саске должен это понять! Хорошо, все так. Но не совсем, не совсем. Саске не понимал того, что он и, правда, прослезился от боли или от горя. Он по-прежнему упорно дергал руками, бил ногами непонятно кого и что, шипел, пока его не ударили в живот. Саске вздрогнул и согнулся пополам, насколько позволили ему это сделать руки, зафиксированные над головой. Острая физическая боль заставила Саске немного остыть и прийти в себя, наконец, затихнув. Но то омерзение, испытываемое от человека рядом, нельзя было сдерживать в рамках. - Саске, прости. - Сука, - шипение сквозь зубы едва ли не со стоном. - Ты мне не оставил выбора. Выслушай меня, а потом бей, сколько хочешь. Я никого не убивал, ты это понимаешь? Или ты сейчас неадекватен, чтобы что-то понимать? - Да рассказывай уже! – гаркнул Саске, резко поднимая голову. Настолько резко, что Итачи даже не успел отреагировать должным образом; он только рывком отвернулся, чувствуя, как в носу снова собирается жидкая кровь. - Ты можешь не дергаться, я умоляю тебя, - Итачи закинул голову вверх, шмыгая носом. – Каждый из нас, посвященных, чтобы обрести бессмертие, должен принести себя в жертву нашему богу. Это делается добровольно, и только добровольно, по своей воле, Саске. Отец сам пошел на это, его никто никогда не заставлял. Я не мог его остановить, ты не знаешь, что такое настоящие фанатики во время службы. К тому же меня бы даже не поняли или вообще убили. Отец умер по своей воле. А кровь у меня на футболке лишь потому, что я касался его тела. Я ничего не мог возразить, не был способен, да меня бы никто и не послушал, а скорее бы, наоборот, обвинили бы в предательстве. Я не знаю, что случилось с матерью. Понятия не имею. Я ничего не видел. Веришь ты мне или нет – твое право. Но я говорю тебе правду. Мне тоже суждено будет уйти из мира таким путем, но, если быть честным, я не верю в бессмертие. Но и отказываться от веры не могу, хотя безумно хочу - она уже вгрызлась в меня, это как наркотик. Я знаю, что иду не по той дороге, но в каждом из нас есть нечто такое, с чем не совладать. Да, я врал, ничего не рассказывал. Это может и предательство по отношению к вам, но ради вас же я не стал ничего говорить. Ты зря приписываешь мне убийство родителей. И что бы я ни делал, во что бы я ни верил, скажу одно: тебя я не оставлю. Ты мой брат, который должен держаться подальше от этого. Понял? Когда-то я тебе говорил, что мы необычные братья. Пожалуйста, - Итачи отпустил руки Саске, которые безвольно упали вниз, - вспомни тот разговор. Итачи встал с дивана, рукой зажимая себе разбитый нос. Закинув голову назад, он практически на ощупь двинулся по темной квартире. Босые ноги тихо шлепали по линолеуму, который прилипал к коже ступней, с едва слышным треском отставая от нее при каждом шаге. В ванной Итачи включил свет, повернул кран, нависая над раковиной, в которой забилась вода. Она, мощной струей вытекая из металлического крана, спиралью стекала вниз, к трубе, бурля у слива. Вода, прозрачная и сверкающая, как горная, приобрела розоватые оттенки, когда Итачи начал смывать с рук кровь. Из носа капали маленькие капли, разбиваясь о белую блестящую эмаль раковины. Итачи на ощупь потянулся за махровым полотенцем, отсмаркиваясь. Один из краев намочил водой и прижал к носу, выключая воду. Осторожно, протянув руку назад, сел на край ванны, глубоко вздыхая и закрывая глаза. Тело ныло, как от длительной пробежки. Голова едва соображала, пытаясь все расставить по полочкам, присвоив каждой секунде событий свой порядок. Что ж, Саске хорошо дерется, в темном переулке лучше к нему не приставать. И это, действительно, радует и успокаивает. Итачи искренне не хотел, чтобы брат что-либо узнавал обо всей мерзости религии Дзясина. Этого не должно было случиться. Он не должен был быть впутан в эту грязную историю, не должен был марать себя мыслями об этом жестоком боге. И теперь что убедит его? Итачи вытянул ноги вперед, упираясь ими в стену. Только бы он уже поскорее уехал и не мучил ни себя, ни Итачи. И да, лучше потом больше никогда не встречаться. - Я вспомнил. Итачи повернул голову, убирая полотенце. Кровотечение медленно остановилось. - Что ты вспомнил? - Наш разговор тогда, - Саске шагнул из темноты коридора в ванную, выйдя на свет. Красные измученные глаза, осунувшееся и побледневшее лицо, мертвый голос. – Ты говорил, что у нас есть только мы с тобой, даже если ты будешь моим препятствием. И всегда будешь со мной, потому что… - Для этого и нужны старшие братья, - закончил Итачи. Он тихо усмехнулся, разглядывая поникшее лицо брата, его поджатые губы, слегка вздрагивающие от пережитой ярости. - Даже если я буду тебя ненавидеть. - Прости, Саске. Я сказал тебе то, чего ты не должен был знать. - Должен был. Это все правда? Ты мне не лжешь? - Что мне сказать, - Итачи встал, отбрасывая полотенце в корзину с грязным бельем. – Думай, как хочешь. Твое дело. - Брат, - Саске схватил его за руку, притягивая к себе, - поклянись мне, что не знаешь ничего про мать, поклянись, что никогда больше не пойдешь в свой храм. Клянись самым дорогим в твоей жизни. Итачи усмехнулся. Чисто автоматически, по привычке, пальцы согнулись, выставляя вперед средний и указательный. - Глупый брат, - щелчок по лбу. Саске прищурился, брови дернулись. – Клянусь, если тебе от этого спокойнее. Только пусть ему будет хорошо, а себя марать неверной клятвой Итачи не побоялся. - Пойдем, - Итачи вывел брата за плечи из ванны как в детстве, выключил свет и, так же придерживая чужое плечо, прошел в гостиную, присаживаясь на диван. Саске как истукан встал рядом, все так же молча. - А теперь поговорим о твоем поведении. Саске, - Итачи вздохнул, выдавливая слабую улыбку, потерявшуюся в темноте, - тебе плохо? Давай, - Итачи похлопал себя по коленям, - садись ко мне. - Я не ребенок. Меня бесит, когда ты принижаешь меня, как будто я тебе не ровня, - вспыхнул Саске. Оба замолчали. Где-то тихо тикали часы. Они четко отбивали ритм каждой секунды. Зловещее молчание играло с этими звуками, переплетаясь с ними в одном бешеном танце, давящим на уши. Это представление дразнило обиды, горечи, ярость, усталость, повисшие в воздухе. Как вязкое болото, тишина, с мерным тиканьем насмешливых часов, обхватывала в свои объятия братьев, снова сталкивая их, двух братьев, двух соперников, двух самых дорогих друг для друга людей, в немом противостоянии. Кто первый не выдержит натиск тишины, тот проиграет это сражение. И действительно, один из них не смог дальше вести игру. Итачи глубоко и устало вздохнул, мягко обнимая за спину, как маленького ребенка, брата, который все же сел ему на колени, смущаясь и злясь про себя. Но на самом деле тут нет проигравших и победителей: оба сдались в этой борьбе, и так уже, потрепанные и полуживые. - Саске, Саске, - с укоризной протянул Итачи, покачивая своего брата, который, безвольно опустив руки, уткнулся носом в чужое плечо. Разве можно на него злиться? Обижаться? Его можно понять, он тысячу раз прав, и Итачи ни в чем его не винил. - Те слова, которые ты попросил вспомнить, это означает то, что ты меня не предашь? - Что ты подразумеваешь под словом «предать»? – Итачи отвел одну из прядей брата ему за ухо. Саске потупил блестевшие в темноте глаза, нахмуриваясь. Возраст, упрямство, обстоятельства, окружавшие этих двоих, – все померкло. Были только младший и старший брат. - Я не верю в богов, потому что не вижу в этом никакого смысла. Но секта… это предательство родных и близких. Человек перестает жить для дорогих ему людей. Он предает их, бросает ради того, что придумал какой-то безумец. Отец предал меня и мать, нам с ней это тяжело было понять и, тем более, пережить. Но ты, Итачи, не предавай меня. Ты дал клятву, и если не выполнишь ее – считай, что у тебя больше не будет брата. Я тебе верю, потому что… потому что не могу иначе. Ты мой брат, мой идеал, и я рад, что, наконец, сказал тебе это. Я всегда хотел стать таким, как ты, а оказалось, что и ты далеко не совершенство. Только внешне. Но все равно, ты – мой пример для подражания, ты – лучший. Не разочаровывай меня. Если я узнаю, что мать невинно погибла в лапах этих психов – буду считать виновным тебя. И прости… за то, что сразу кинулся драться, не поговорив спокойно. Мне трудно просить у тебя прощения, даже если в этих драках виноват я, но я имел право это сделать. Скажи спасибо, что я не избил тебя до полусмерти. Черт побери, - Саске потер рукой бледный лоб, - я переступаю через себя и свои принципы, когда извиняюсь перед тобой. - Хорошо, я все понял. Только знай, что быть совершенством не так уж и здорово, как кажется. Со временем становишься надменным и одиноким. А теперь скажи: ты все-таки признаешь, что вел себя по-детски? Саске молчал. - Конечно, признаешь, - усмехнулся Итачи, все так же бережно покачивая брата. – Разве взрослые люди так поступают? Ты кричишь, роешься украдкой в чужих вещах, кидаешься с кулаками. Тебе не стыдно, не смешно? Это мальчишество. Нормальные люди садятся, все обсуждают, разговаривают, могут поспорить, но перебивать того, кто хочет тебе что-то разъяснить, а тем более затыкать ему рот кулаком – Саске, ты меня разочаровываешь. Я бесконечно виноват, но у тебя нет манер; ты хочешь, чтобы потом сказали, что ты невоспитанный и капризный ребенок? Но ведь это не так, и мы с тобой это знаем. Посмотри мне в глаза, - Итачи развернул Саске лицом к себе, - я прав? - Нет. Итачи рассмеялся, но как-то устало, обреченно. Упрямец. Но и в темноте по смущенному блеску в глазах брата Итачи прочитал: да, Саске действительно было неловко, и от раскрытия своих чувств его спасал только мрак комнаты. - Ты сам общаешься со мной так, как будто мне пять лет. - Ты этого заслуживаешь за такие спектакли. И за то, что роешься там, где не положено. И берешь чужое без спроса. Когда я увижу в тебе здравомыслящего человека, тогда перестану вести себя с тобой как с ребенком. Ты меня хорошо понял? - Да. Итачи печально опустил уголки губ. - Вот и хорошо. Я рад, что мы, наконец, поняли друг друга. Саске хмыкнул, утыкаясь носом в теплое плечо. Осторожное покачивание; тихое, слишком тихое, почти неживое дыхание рядом; рука, медленно и настойчиво растирающая спину. Глаза Саске закрылись, и он начал растворяться в тепле, окружившем его. Он не мог понять, что творится у него на душе. Взрывоопасная смесь всех чувств, напряжение, удовольствие от объятий брата. Ощущение ирреальности, когда голова кружится, и не понимаешь, где ты, что с тобой, что будет дальше. Только тепло рядом, чувство опустошенности, накатывающее как резкий и сильный порыв ветра, сметающий все на своем пути. Почему Итачи не обиделся? Не оттолкнул? Простил за обвинения в убийствах? А простил ли его сам Саске? Непонятно даже ему самому. Только теплое плечо рядом, сладкая темнота, смешанная с тишиной; чужое дыхание, чужое тело, чужие руки, глядящие спину. Только тяжесть на сердце, чувство беспомощности. И ничего нельзя разобрать в этом хаосе. Раньше все было так просто, так понятно, так… беззаботно. - Итачи. - Да? - А если я буду тебя ненавидеть? - Ненавидь. - А если не прощу? - Не прощай. Саске закрыл глаза, сильнее прижимаясь к брату. Он не будет ненавидеть никогда, что бы его младший брат не сделал. Он простит все, поймет, не будет обижаться, как ребенок. Он всегда улыбнется, если будет нужно для Саске. Между тем мысли начали течь медленнее и ленивее, плавно укачивая сознание в плотной и густой темноте, окутывая Саске сном. Это как проваливаться в глубокую яму, лететь, падать, раскинув руки. Тело словно стало тяжелее, веки налились свинцом, разум перестал работать. Мышцы обмякли, их сковала легкая судорога. Пальцы дернулись, и Саске тихо засопел, растворяясь в своем брате. В крепком, надежном и хорошем брате. Как в детстве. Как хорошо, что оно было. Как оно спасает, как прекрасно убегать туда, в эти дальние и забытые грезы, наслаждаться забытыми заботами, чьими-то ласковыми руками, колыбельными. Итачи все так же покачивал брата, не подозревая, что он уже уснул. Руки гладили спину, расслабившуюся под теплыми ладонями. Смехотворно все получилось, нелепо. Итачи с трепетом ощущал, как острый нос брата уткнулся ему в плечо. - Саске, можно вопрос? В ответ тишина. - Саске? – Итачи отстранился, и тут же младший брат, потеряв опору, начал сползать, как его снова подхватили надежные руки. - Молодец, - усмехнулся Итачи. Он, закинув руки брата на свои плечи, аккуратно, осторожно, стараясь не разбудить, поднялся, подхватывая Саске под ноги. Тот что-то буркнул, но так и не проснулся. Итачи медленно пошел по коридору, тихо шлепая босыми ногами по полу. Младший брат был не таким уж легким, даже наоборот, довольно тяжелым. Но Итачи лишь усмехнулся в мыслях, перехватывая Саске крепче. Конечно, возможно, утром он будет возмущаться по поводу того, что его принижали как маленького, качали на коленях, укладывали спать под теплое одеяло. Но Итачи все же думал, что реакция будет иной. Саске, скорее всего, наоборот, будет избегать разговоров о сегодняшнем вечере. Он обычно так и делал, если не хотел лишний раз краснеть и злиться на самого себя за то, что повел себя как ребенок, добровольно позволив брату укачивать себя на коленях. Итачи вошел в комнату Саске, щурясь на слепящий свет. Глаза, привыкшие к кромешной темноте, сузились, поэтому пришлось быстро укладывать брата на его кровать и выключать свет. Саске слегка шевельнулся. Лицо его осталось напряженным, как будто он вовсе и не спал, а просто лежал, закрыв глаза. Брови были тяжело нахмурены, пересохшие губы приоткрыты, веки беспокойно вздрагивали. Похоже, либо он подсознательно переживал случившееся, либо ему просто уже снился плохой сон. Итачи, вытащив из-под Саске его сбитое одеяло, накрыл им своего младшего брата. Тихо и печально усмехнулся и вышел, бесшумно прикрывая за собой дверь. Что ж, лучше действительно сделать вид, что ничего не произошло. Так будет легче всем: и Саске, который еще будет завтра переживать, пытаясь сделать вид, что ему все равно; и Итачи, которой и так жутко устал от такого безрадостного общения со своим братом. А между тем на улице опять пошел снег. Колючий и мелкий, он как манная крупа посыпал дороги, мелкими шариками укутывая землю. Слабый ветер, изредка поднимавшийся, иногда проносил эту пыль по асфальту, поднимая ее вверх и закручивая в потоке холодного вихря. *** Глухой стук, донесшийся сквозь толщу небытия. Показалось? Во всяком случае, уже не важно. Рука тяжело и лениво шевельнулась, прикрывая зажмуренные глаза. Даже сквозь закрытые веки бил луч чего-то яркого и назойливого. Как солнце. Солнце? Саске приоткрыл глаза, сморщиваясь. Точно. На небе, все так же подернутым рваными облаками, которые, казалось, были настолько тяжелы, что вот-вот прорвутся, появился яркий диск дневного светила, казавшийся ослепительно-белым. Солнце то заходило за тучи, покрывая все вокруг прежним пасмурным покрывалом, то снова своими лучами пробивало облака, касаясь земли. Снова глухой стук из глубины квартиры. Дверь в комнату была закрыта, шторы - распахнуты, так, как их вчера оставил Саске. Он сел на кровати; одеяло, лежавшее на груди, с тихим шорохом соскользнуло вниз. Ладонь устало потерла сонные глаза, пальцы другой руки по привычке скользнули в волосы, взъерошивая их. То, что Саске был в своей комнате, его не удивило. Еще засыпая вчера, так необдуманно и унизительно на коленях брата, он знал, что Итачи не оставит его лежать на диване и не продержит на себе всю ночь. Естественно, старший брат отнес его и накрыл одеялом. Как это унизительно. - Блять! – Саске раздраженно скинул с себя хлопковое одеяло, спуская ноги на холодный пол. Как это было глупо, поддаваться на эмоции, на ярость. Как стыдно после всего принимать снисхождение брата. Именно стыдно. Саске переоделся, обдумывая, что делать дальше. Хоть бы только Итачи не стал поднимать эту тему. Не стал бы ничего говорить, никаких лишних слов. Итачи тысячи раз прав. Эмоции – главный враг человечества. Лучше их вообще не испытывать, чтобы потом из-за них терять голову. Только бы Итачи все забыл, сделал вид, что ничего не помнит. Просто сделал вид, и так было бы лучше. Но Саске радовало лишь одно: ему стало легче. На душе ему стало спокойней, и не было ненависти, с которой Саске так боялся проснуться. Он вышел в коридор, прислушиваясь к звукам в квартире. В гостиной кто-то копошился, шуршал; шум телевизора, такой слабый, еле слышный, немного оживлял дом, заполнял его звуками цивилизации. Итачи убирался в зале, когда Саске туда вошел. На полу валялись часы и декоративный стеклянный шар, привезенный отцом из командировки. Солнце снова зашло за тучи, погружая комнату в пасмурный свет, разлившийся как туман. Диктор по телевизору, широко улыбаясь, рассказывал о погоде на ближайшие дни в Норвегии. Потом, все так же с улыбкой, перешел на карту Финляндии, усердно размахивая руками в том месте, где образовался циклон. Итачи не смотрел телевизор; тот работал лишь для создания некого фона или даже скорее теплого уюта. Итачи нагнулся, подняв упавшие предметы, и перекинул через плечо тряпку для пыли, откидывая свободной рукой выбившуюся прядь волос. Саске невольно улыбнулся. - Что ты делаешь? Итачи повернулся на знакомый голос, охрипший ото сна. - Проснулся? Я решил заняться уборкой. Кстати, я на кухне оставил завтрак в сковороде. Получилось отвратительно, если не понравится – выброси. - Кидаться едой в наше время – это расточительство, - фыркнул Саске. Он переминался с ноги на ногу, прикрывая рукой открытый рот, из которого рвался сонный зевок. - Какие планы на сегодня? – Итачи снова взял тряпку, переходя от шкафа к тумбе. Саске скрестил руки на груди, подгибаясь одну ногу в колене. - У меня встреча с Орочимару-сама. Поем и пойду. Вернусь вечером. - Там опять тает снег, будь осторожнее, - Итачи, взяв пульт в руки, выключил телевизор. Тот, напоследок блеснув яркой вспышкой, застыл, оставляя на месте прежнего изображения черный квадрат пустого экрана. Никто из них не подал ни малейшего намека на то, чтобы заговорить о вчерашнем. Оба поняли друг друга без лишних слов, знаков, действий. Не надо было ничего говорить, и Саске, и Итачи знали, что лучше больше не затрагивать эту тему. Все уже решено, все обговорено. И Саске не надо будет краснеть за то, что он совершал такие глупости, и Итачи не надо будет ощущать колкий неуют при упоминании о том, что брат все знает. Как единый организм, как одно целое не произнеся ни слова, они договорились об общем молчании. И каждый это понимал, пронизывая друг друга благодарными взглядами, чувствуя, что никто в мире их обоих так не поймет, как старший брат младшего, и наоборот. - Думаю, твоя стряпня не хуже моей. - Будешь разочарован. Признаюсь в маленькой тайне: я не дружу со сковородками. Оба внезапно легко рассмеялись, окончательно похоронив в себе все негативные эмоции и обиды. Это лишнее, пустое, ненужное. Это просто глупо до сих пор что-то выяснять, особенно, когда по данному вопросу все исчерпано. *** - Я ушел! - раздался громкий голос Саске из прихожей. Итачи слегка обернулся через плечо. Кажется, Саске немного оправился от всего того, что свалилось на него. Несмотря ни на что, он смирился и со смертью отца, и с исповедью брата, хотя смерть матери по-прежнему волновала его. Но Саске был достаточно сильным для того, чтобы все пережить и понять, что лучше для него и его брата; не без помощи Итачи, он, казалось бы, разрешил все проблемы и непонимания между собой и страшим братом, поставил все на свои места, где нужно – забыл, где надо – простил, где необходимо – понял. Поступил как взрослый человек, возможно, перешагнул через себя и свои принципы, но ради слов, сказанных Итачи за завтраком, можно было сделать и не это. «Сразу видно, что ты мой брат. Отец гордился бы тобой». Этого хватило, чтобы понять, что Итачи все же не перестал видеть в Саске взрослого человека. И, конечно, теплая улыбка младшего брата в ответ на эти слова, послужила высшей наградой и успокоением старшему. Больше нет недосказанности. Нет тайн. Все открыто друг перед другом. Практически все. - Счастливого пути! – откликнулся Итачи. Входная дверь щелкнула замком. Воцарилась долгожданная тишина. Или уже не такая долгожданная и желанная? Итачи отложил в сторону салфетку, которой протирал коллекционную посуду матери; встал с пола, покрытого толстым ковром. Пряди волос упали ему на бледное лицо, с которого сбежала маска беззаботности, усталой радости. Итачи мельком взглянул в зеркало и вышел из гостиной. В отражении на него посмотрел совсем другой человек с другими глазами. На первый взгляд могло показаться, что Итачи чем-то огорчился, но достаточно было взглянуть глубже, чтобы понять все, что бурлило в черном ободке зрачка. Тревога. Горячка. Как символ безвыходности, бессилия перед силой, которая выше разума, выше сознания, выше воли. Достаточно посмотреть в глаза Итачи, чтобы сейчас, в обычно стеклянных и безликих зрачках, увидеть быструю игру боли и зависимости; разума и дьявольской силы; клятвы и фанатизма. Нет картины более душераздирающей, чем глаза Итачи сейчас, наполненные сознанием своей совершаемой ошибки и преклонения перед бесовским порывом. А сколько ненависти, отвращения к самому себе, к своей зависимости. Итачи вошел в свою комнату, закрыл дверь. Задернул плотные шторы, облачая помещение в желанный бесовский полумрак. Встал на колени, достал из шкафа молитвенник. Раскрыл на одной из страниц. Тяжело. Но что, что он может сделать, если это не он владеет собой, а сила, которая сильнее него? Вот оно, предательство, которого так боялся Саске. Итачи предал самого себя. Сейчас ему - да ему ли? кто сейчас жил в его голове в эту секунду? - сейчас ему была нужна только вера Дзясина, только этот наркотик, питающий фанатичный разум. Саске не знает внутренних метаний Итачи, его спора с самим собой, с религией, так въевшийся в жизнь. - Дзясин, прими мою боль, как знак моего безраздельного поклонения тебе. Вот оно, состояние полутранса, когда сознание, вспоминая речи Хидана, его безумные глаза, ритуальный круг, полумрак храма, начинает безумно метаться, ударяя в кровь. Бескровные пальцы сжали цепь с подвеской, прижимая ее к самим бескровным губам. Грех любить Саске или нет? Дзясин, спаси от этого дьявола, перед которым все молитвы мира всем богам обращаются в прах! Нет, не спасай. Продолжай дальше позволять сгорать своему ребенку в огне бесовской страсти. Вот, о чем прежде всего молился Итачи. Рука потянулась за канцелярским ножом. Глаза бездумно, как под действием сильного наркотика, посмотрели на лезвие, губы прошептали проклятое всеми высшими силами слово, облитое кровью сотней людей по всему миру. Свят. Край ножика впился в кожу на ладони, тяжело прорезая ее. Из-под неровной косой полосы просочилась кровь. Рана была совсем маленькая, но из-за тупого ножа горела огромной болью. Итачи поднял ладонь вверх, закрывая глаза. - Увидь мою муку, что принимаю я с восхищением. Легко поклясться, сказать, что забудешь о словах Дзясина. Но это нереально, особенно теперь, сейчас и всегда будет нереальным. А все Саске. Он толкнул на этот путь своего брата, не подозревая об этом. - Вдохни с болью в меня вечную жизнь, Дзясин. Губы поцеловали безразличный ко всему кусок металла. Круг с равным треугольником в нем. Как спастись от этой чумы, которую даже сейчас в душе проклинает Итачи? «Это был последний раз», - он стиснул зубы, резко открыв глаза. Проснулся? Или окончательно утонул?