История одного Бертрама

Это произошло после смерти миссис Далии Траверс - любимой тетки мистера Вустера. Это произошло ранней осенью, «Когда уж не осталось листьев на деревьях... И птица редко уж затянет песнь свою - во мне Вы обнаружите зарю»; я не смог бы точнее передать того, что случилось. Помню, я сам сообщил ему новость об её смерти: мистер Вустер в превосходном расположении духа мягко напевал негромкие мотивы, потягивая дижестив, когда зазвонил телефон, и он, поморщившись, попросил меня снять трубку. Я незамедлительно выполнил поручение, после чего и узнал об инфаркте, случившемся с престарелой родственницей моего хозяина, от его убитого горем дяди. Откровенно говоря, я был встревожен. Мне было известно, до какой степени мистер Вустер любил свою тетушку; как позже я определил - с силой человека, которому, осознанно или безотчетно, а некого больше любить на этом свете. Мне стало безмерно жаль моего хозяина. Жизнь наша игра - но не дурная пьеса, если у нас имеется вкус. Мистер Вустер не хватался за сердце и не сползал по стене, не переспрашивал меня. Помню, у него дрогнула рука, он поставил стакан, взахлеб хохотнул словом 'что?', не содержащем, впрочем, вопроса. Я постарался выразить ему свое сочувствие, но, мне кажется, к нему он остался глух. Он еще раз спросил 'что?' закусил губу, сжал кулаки, и весь вид выражал его столь глубокое отчаяние, словно бы рукой атланта ему дали пощёчину, выбив из него всю душу. Мистер Вустер нервно стянул с себя галстук, скорым шагом вышел за дверь, и я не видел его около трех дней. Не стану скрывать, что я был очень обеспокоен, потому как в течение этого срока я позволил себе несколько раз зайти в его излюбленный клуб 'Трутни', с тем, чтобы убедиться, что там его нет. Наконец, «он вернулся уставший и весь в пыли». Сплошь немой, как поле, помятый и абсолютно погасший. Сообщил, что похороны в Бринкли-корте надцатого числа, и исчез в спальне. В нужный день он поднялся, попросил меня о ванне и завтраке, что я выполнил с даже удовольствием, но пока он одевался, я ощутил сильнее, как зияет черная дыра в области его грудной клетки. Мистер Вустер - франт и щёголь - делал всякое движение очень небрежно, деля боль пополам со мною. Мы вяло доехали до Бринкли. Погода стояла ясная, тепловатая, и не было нам места в этом сентябре. Мне казалось, мистер Вустер ненавидел лютой ненавистью всех, кто подходил к нему со своим соболезнованием. Он не стал произносить ни речи, ни тоста. Плотину прорвало, когда все бросали последний взгляд на миссис Трэверс. Веселая, громоподобная, добрейшая душа покинула земные просторы, покинула, но от этого стало лишь тяжелее. К концу церемонии и вовсе распогодилось, облака величественно и тихо заскользили над купами деревьев, солнце рассиялось на всех шести цилиндрах, и так же мощно и глубóко было горе, наступившее своей лапой на Бринкли-корт. Гости заторопились к столу, а мистер Вустер стоял у вырытой могильщиками ямы, с силой впиваясь зубами в нижнюю губу. Как я уже упомянул, плотину прорвало, и все невысказанное под тектонические потрясания излилось в мир соленой водою. Я счел верным удалиться. * * * Собственно, с этого и начались неожиданности. Мистер Вустер еще побродил по жизни, натыкаясь на стены, словно заблудшая овца, а потом затянулся к горячительным напиткам. Мне это вовсе не понравилось, но я ощущал, что слушать он меня не станет. Впрочем, он однажды попросил: - Дживс, посидите со мной? Он вовсю дымил сигаретой, чело избороздили ломаные. - Знаете, Дживс... Я подал знак, что не знаю. - Если объективно и без драматизма, Бертрам Уилберфорс Вустер нужен одним лишь юным охотницам за медяками и простофилями, прожженым консервативным мерзким теткам для промывания мозгов и дурацким знакомым, извечно просящим о крайне щекотливых услугах. Меня это злит. - Понимаю, сэр. Он грустно ухмыльнулся. - Понимаете? - Да, сэр. Я давно знал, мистер Вустер - простая, добрая душа, и так многим это ясно, что им легко уговорить его на помощь; мистер Вустер - простая, мягкая душа - не может дать взбунтовавшисмся дамам отпор, мистер Вустер - интеллигентная, джентльменская душа - не может отвертеться от матримониальных намерений юных леди в силу всего вышеназванного, даже если жизнь его пойдет от этого под откос. - Давайте уедем, а, Дживс? * * * Это очень простая и странная история. Да, мы уехали с мистером Вустером, причем он настойчиво вопрошал о моих желаниях касательно поездки: положусь на вас, Дживс! Я был, конечно, крайне польщён. Уехали мы в гранитную, замшелую, цветущую Бретань: она благоухает даже в это время года. А еще Бретань глуха, потому как в сентябре многие богатые и не слишком сведущие джентльмены предпочитают курорты иллюзорно солнечнее. Весь путь мистер Вустер дымил сигаретами так, что издалека его легко можно было спутать с утренним поездом Лондон — Бирмингем, и столь хмурился, что едва не сливался с осенним небом. Был неразговорчив и задумчив. Смена в его поведении была подобна лучу света, оттолкнувшемуся от зеркальной поверхности: слишком четко, слишком радикально, слишком заметно. И потому больно. Я не вполне ощущал, насколько имел на это право, но коль скоро в большинстве случаев мои действия являются разумными, я решил повиноваться своему внутреннему голосу, который велел быть рядом с мистером Вустером чаще, разговаривать охотнее, больше. Уверен, мои действия не прошли даром, потому как спустя какое-то время он даже начал усмехаться. Его усмешки были горьки, как исландский мох, многие вещи были ему безразличны, зато он часто просил посидеть, поговорить-выпить с ним. Просто напротив, он первой, я следующей строкой. Как сейчас помню: сидит, подперев щеку ладонью, меж пальцев сигарета. На лбу складки глубиной в хорошее ущелье, ветер треплет шевелюру. Взгляд такой, словно бы он только что проснулся; говорит, будто язык присох к нёбу, говорит: - Ох, Дживс. Даже вы, я помню, говорили, что "Берти не семи пядей во лбу", но ля-ля тополя, сердце состряпано из золота... Да что, прах побери, за радость такая, пользоваться мозгами тупицы! Вустер то, Вустер сё, ты, конечно, кретин и это всем известно, но если не придумаешь - размажу твой внутренний мир по окружающему... Грустно смотрит на меня. - Я имею в виду... Даже девицы! Даже воспитанные - как с дурного субботнего спектакля. Хоть бы в одном сердце билась пламенная обжигающая любовь, а то чуть что случись с их избранником, ссора какая, или еще что - бегут обручаться с Бертрамом, которого им даже видеть омерзительно. Разве это честно? Честность... Чертовски какая-то там что-то там, да, Дживс? - Лучшая политика, сэр. Он вздохнул. - А, ну да. Женщины - плохие политики. «И тишины бальзам пролился, чтоб залечить ушибы звука». Мистер Вустер нахмурился, затушил сигарету, попрощался со мной, и, сгорбившись, вышел. Он оставил шляпу. * * * - Дживс, я консервируюсь в этой боли, - сообщил мистер Вустер однажды, лежа в ванне и разглядывая потолок. - Еще более бесполезно, чем рвения Чеддера блюсти сухой закон. После чего хмыкнул. Его слова заставили меня улыбнуться. Он вернулся к своим неизменным, не вполне поэтичным, но очень точным сравнениям. - В самом деле, сэр. Могу ли я... - Да, Дживс. Вы все можете, - перебил он меня, приподнимаясь в ванной. - И я тоже хочу. Так что не надо, ладно? Я кое-что придумал. - Очень хорошо, сэр. Я рад. - Ага. - Бросил он. Когда мистер Вустер оделся и привел себя в порядок, то долго разглядывал в зеркале утомлённым взором уставшего себя. Потом покачал головой и ушёл, не почтив меня своим доверием относительно дальнейших намерений, и не берусь смело заявлять, что напрасно; однако после возвращался он не в свой номер в бретонском chateau, а прямиком в больницу, так как где-то неудачно сломал руку. Мистер Вустер славится тем, что всюду ищет золотистую изнанку у тучи. Можно было бы тешить себя надеждами на то, что теперь он радовался больше обычного именно в связи с найденной вожделенной изнанкой; но, по всей видимости, правда была куда логичнее и грустнее: в глазах мистера Вустера все стало так несравненно худо, что уже до абсурда весело. Он не пожелал оставаться более во Франции, и мы вернулись в Лондон. * * * Однажды поздно ночью я проснулся от неуместных в это время суток звуков: ненавязчивого пения фортепиано. Не могу сказать, чтобы мне это сильно мешало, но все же я к подобным вещам не привык, потому что, как правило, мистер Вустер крепчайше и благоразумнейше спит ночью, обычно без желания оттачивать свои музыкальные навыки. Я вышел посмотреть, в чем дело. Была кромешная тьма, только небольшая настольная лампа сияла на инструменте, за которым сидел мистер Вустер. Обмякший, ссутулившийся, он вяло и неловко перебирал пальцами левой руки клавиши. Заметив меня, он поздоровался и извинился за происходящее. - Я не могу спать, Дживс. Рука болит, как проклятая. Я не смог сдержать укоризны. - Сэр, вам стоило обратиться ко мне. Я... Он махнул здоровой конечностью. - Да ладно вам, я что-то не подумал... Да и... Я пока вертелся в постели в тщетной попытке забыться сном, меня изнутри изъел один мотив, с ума сойду скоро. Вот, пытаюсь его передать на суд окружающей среде, мне надоело до чертиков. Несвоевременно, конечно, но-о... Он снова тихо заплясал рукою по клавишам. Я же отправился за обезболивающим. * * * И да простит мне мой читатель, что я так нескоро подбираюсь к самой сути своего повествования. Но я, что сказать, удивлен; а посему стараюсь передать все как можно более детально, и, надеюсь, у меня это получается. Лекарство, преподнесенное мной мистеру Вустеру приносило, к сожалению, хоть и продолжительное, но несильное облегчение, а потому он продолжал тихо наигрывать на фортепиано что-то нехитрое одной рукой каждую ночь. Он даже купил небольшую нотную тетрадь, которую неловко заполнял левой рукой. Кажется, его мысли текли теперь в основном этом ключе, потому что он перестал выглядеть невменяемо грустным и вообще был сам себе на уме даже больше обыкновенного. Помню, мы пересеклись с ним на улице (он шел откуда-то, я возвращался с покупками), и решили продолжить путь домой вместе. Нам встретился мистер Стелтон Чеддер по прозвищу Сыр, на мой непросвещённый взгляд - не самый любезный джентльмен. - Вустер! - воскликнул он. - Ты вконец опустился! Боже, да ты видел себя? - Э, да. - Ответил мистер Вустер сухо. - Привет, Сыр. Как Флоренс? - Отлично, даже очень хорошо, Вустер. Вот смотрю на тебя, и думаю, что... Думаю, что... Чертовски хорошо, Вустер! Потому что не вышла за тебя. - Да, - без энтузиазма ответил мистер Вустер. - Вы два сапога пара и все такое. Ну, пока, Сыр. Мы развернулись и собрались уйти, когда мистер Чеддер бесцеремонно схватил мистера Вустера за плечо. - Para, Вустер. Что у тебя с рукой? - Она забинтована и болит, внимательный, заботливый друг, - огрызнулся мистер Вустер. - Нынче по-стариковски кости ноют, когда дело клонится к плохой погоде. Именно поэтому, Сыр, бесконечно хочется блестнуть своим отсутствием подле тебя. Идем, Дживс! Я приподнял шляпу, и мы удалились. Мистер Литтл, приятель мистера Вустера, также случайно встретившийся нам по пути, весело присвистнул и хлопнул моего хозяина по плечу. - Берти, Берти Вустер! Старина, как ты? Сколько лет, сколько зим! Выглядишь не очень. Пойдем съедим пару быков? Мистер Вустер отрицательно покачал головой. - Нет, я спешу домой. Пока, Бинго. - Не неси ерунды! Чтобы ты спешил куда-то, прямо уж! Ты и в 'Трутни' тыщу лет не заходил. Ну, ну пойдем, я знаю одно место, познакомлю тебя кое с кем... Мистер Вустер нахмурился. - Литтл, ты чертов дурак! Оставь меня в покое, меньше всего на свете хочу знакомиться с твоей очередной пассией, идиот. - Берти, перестань. Она... - Очередная. Бинго, оставь меня в покое. Бери мои деньги и сигареты, но через Дживса, пожалуйста, потому что один вид тебя выкачивает из меня по пинте крови за раз. Мистер Вустер прибавил ходу, я же попрощался с ошеломленным мистером Литтлом и поспешил за ним. Дома мистер Вустер снова уселся за инструмент, но только он занес здоровую конечность над клавишами, как раздался довольно нетерпеливый и яростный звонок в дверь. - Миссис Агата Грегсон, - сообщил я, посмотрев в глазок. Обычную реакцию мистера Вустера - легкий ужас - сменило раздражение. - Чего там. Выпускайте псов, Дживс. Я легко кивнул и почтительно распахнул дверь. Миссис Грегсон влетела в квартиру, подобно пушечному ядру. - Берти! Ты не соизволил ответить ни на одну из моих телеграмм, как это понимать?! - строго вопросила она. - Каких телеграмм, тетя Агата? - неохотно отозвался мистер Вустер, вставая с табурета. - Не будь болваном, Берти. Я отправила тебе семь штук телеграмм, оставленных без ответа. Ты не отвечал на звонки. Мог бы и сообщить, что куда-то отправляешься! Бесконечно некрасиво! - Мог, - согласился мистер Вустер. - Так что же? - отдавая мне пальто и садясь в кресло, так же строго спросила его тетушка. - Ну, если б захотел - сообщил бы, что? - В смысле? - нахмурилась миссис Грегсон. - Дживс, мой племянник сошел с ума? - Нет, мэм. - Тетя Агата... Ты не могла допустить себе мысли, что я уехал как раз с тем, чтобы никто меня не тревожил? - Глупости, Берти, ты не утомленный бизнесмен, чтобы так уставать от своих контактов, не паясничай. - Ну да. Ну что ж, - мистер Вустер облизнув губы сел, положил ногу на ногу, - я отсутствовал не так долго, зато в продолжение моей поездки я не завел ни одного знакомого, который врывался бы ко мне в дом, беспрестанно, как заведенный, называл болваном, не здоровался и не прощался, а после указывал бы мне на пригожесть поведения, что? Лицо миссис Грегсон опасно побагровело. - Как ты со мной разговариваешь? Мистер Вустер с наслаждением зажмурился, со смаком выговорил: - Как всегда хотел. Поскуплюсь читателям на дальнейшие события в связи с тем, что я тактично удалился с поля брани. Единственное, что могу сообщить, так это то, что уходя, миссис Грегсон имела очень озабоченный вид. - Дживс, как думаете, это из-за Далии он? Боже, Берти... - И да, и нет, миссис Грегсон. - Ответил я, подавая ей пальто. - Какой ужас! Приглядывайте за ним, Дживс. Я зайду... - Не делайте из меня больного, поберегите силы, - сказал мистер Вустер, входя в прихожую. - Я слышал, в Канны сейчас дешевые путевки. Зайдите в Канны, тетя Агата, до свидания. Absit omen, мистер Вустер. * * * Время текло, пошёл снег, зарастали обнаженные нервы, усмирялась ярость. Мистеру Вустеру сняли гипс. Рука была здорова, но пока плохо слушалась. Разминая ее, он часто опрокидывал на себя всякие вещи; а еще - старался подключить ее к своей фортепианной игре; вырисовывались, должно отметить, недурные мотивы, но мистер Вустер не записывал их. В общем и целом, мне было симпатично новое увлечение моего хозяина, потому что на фортепиано он играть, в конце концов, умел, и не приходилось уживаться с невыносимыми звуками впервые попробованного инструмента; в дополнение ко всему - у него не так уж и худо получалось придумывать что-то свое. Впрочем... Давно пора раскрыть вам карты, с какой общей целью я начал свое повествование. «...Во мне вы обнаружите зарю...» - повторю я. Пожалуй, никогда не забуду тот день, когда солнце, все в округе озаряя, всходило в груди у мистера Вустера, согревая, будоража, освещая каждую клавишу, на какую он нажимал. Я, помнится, уже сообщал, что мистер Вустер был угрюм и несчастлив, что жизнь стала внезапно казаться ему беспросветной мглою, в результате он чего возомнил, будто терять нечего, и затеял, что называется, bellum contra omnes, то есть войну против всех, рассчитываясь с каждым стоящим по периметру его общества направо, налево и кругом шагом марш. Было тяжело за этим наблюдать, но я знал, что мистер Вустер в высшей степени отходчивый джентльмен, в связи с чем я беспокоился не самым горячим образом, и похоже, что не напрасно. In dias irae, dias illa, я успел закончить необходимые дела в городе примерно к трем часам. Воротившись домой, я услышал музыку, уже поднимаясь в лифте. Дальнейшее я помню точно, однако всякий раз стараюсь найти в себе силы, чтобы вновь поверить в это. Из-за двери, из-за нашей двери, которую я многочисленное количество раз открывал, рождались и исчезали языки пламени, лились ледяные соленые воды, сквозила ярость. То была вольная, живая песня, и музыка текла свободно, как мысль. Должен признать, что я задумался, стоит ли заходить, не помешаю ли я?.. В конце концов, как можно аккуратнее я отворил дверь и стал наблюдать. Мистер Вустер - чело взмокло - пригибался вплотную ко клавишам своего трепетавшего инструмента, выпрямлялся обратно, словно они полыхали. Губы его были поджаты, брови нахмурены, глаза полузакрыты, волосы взлохмачены, спадали на лицо; вся невысказанность, недосказанность его прошедших дней тугой струёй пробили истонченную за истекший срок джентльменскую организацию мистера Вустера, он был поистине жалок и велик тогда. Сasus belle, cantus cycneus; desipere en loco. В этой музыке было всё. Слёзы и любовь, родные земли и соль; возносящий в высшие пределы морской ветер, полный и совершенный; сила бури, гнев и свобода, невесомость, новорожденный лед, аспидная темнота космоса, разбавленная сиянием млечной тропы. Звуки переплетались и вились, как лоза, как косы, как влюблённые змеи; манили и выбивали из колеи. Абсолют, пик, безнадежно прекрасная улыбка демона. Он закончил игру и застыл, как свеча, стал недвижим. Затем поник, потирая взмокшую шею; выпрямился, и взгляд его был ясен и прост, как небо после бури. - Ну, - сказал мистер Вустер и встал. - Ну. - Да, сэр? - Это была последняя охота, Дживс, - рассеянно сказал он, сказал, и взял тетрадь, стоявшую на фортепиано. - «Последняя охота». Перелистнул все наспех заполненные нотами страницы, погладил обложку. - Это оно, Дживс. - Прекрасно, сэр, в высшей степени прекрасно. - Ну, - повторил он, - в добрый путь. На нотной тетради, брошенной мистером Вустером в огонь, было косо начертано его же имя. Ни один человек, нечуждый искусству, ни за что не простил бы ему этого, кроме, смею полагать, меня. Я, право слово, немного взволновался. Было невыразимо жаль и бесконечная досада снедала мою душу, но я знал, что это означало. - С возвращением, сэр. - Сказал я. - Да, Дживс, - устало улыбнулся мистер Вустер. - Спасибо. * * * Мистер Вустер потихоньку возвращался в прежнюю циркуляцию. Спал, сколько душе угодно, просыпался, с робкой улыбкой слушая мои доклады о погоде, хвалил чай, не пропускал аперитивы. На рельсах линии 'Мистер Бертрам Уилберфорс Вустер' вновь набирал обороты прежний локомотив, отреставрированный и сияющий. Клуб 'Трутни' стал кормить обедами на одного члена больше, на спину мистера Вустера посыпались дружеские шлепки и похлопывания, но я все никак не мог отделаться от мысли, что все эти достопочтенные джентльмены не знали и не узнают никогда, о том с каким неожиданно удивительным человеком им предоставляется бражничать. Единственное, что клубная книга 'Подручного Ганимеда' будет тихо и избирательно рассказывать людям историю о том, как я обнаружил в мистере Вустере зарю. Раскаленное солнце в сосновых руках.