Нет на земле другого вас.

«Вальс цветов»* проиграл свой первый аккорд, когда младое свежее мальчишечье тело растворилось в запахах лаванды и ландыша, которые танцевали свой, невидимый человеческому глазу, венский вальс в этом просторном королевском зале. «Нет никого гениальнее Чайковского», говорили одни. «Нет ничего прекраснее мелодий Шуберта», кричали другие. Но только Дионис и Ампел* знали, что нет ничего и никого лучше той реальности, которая у них есть сейчас. В этот час, минуту, секунду. Когда, казалось бы, ни один конец света не сможет разрушить их таинственное притяжение друг к другу. Облаченные в черные, как смола, фраки, закрепив строгий образ белыми воротниками, золотыми запонками и запахом цветочного парфюма, Луи и Гарри лакированными туфлями очерчивали те места, в которых им удавалось двигаться, словно два черных лебедя, плывущие по воде, не достигая берегов. Легкие движения озаряли их тела, унося все плохое и чуждое за собой, а яркие искры голубых и зеленых пар глаз, которые сейчас были ярчайшими светилами во вселенной, готовились устроить самый разрушительный пожар. Их губы сомкнулись в нежном невесомом поцелуе под большой хрустальной люстрой, когда партия, ныне покойного Чайковского, подошла к концу. На днях Гарри отметил свои долгожданные шестнадцать, а его избранник Луи выцарапывал пером: «С любовью, Луи. Тридцать один», на фото-открытке для своих родителей, которые с огромным нетерпением ждали от него вестей и с таким же огромным восхищением, но, к сожалению, получали по одному письму всего лишь раз в год. Никто, кроме мальчика с кудряшками, не знал, у кого был ключ от сердца Томлинсона, чья кожа уже постарела, глаза заметно потемнели и думать становилось тяжелей. Красивая реальность окутала их с ног до головы, когда Гарри почувствовал, как мужчина напротив горячо прошептал ему: «Следуй за мной, Гарольд», языком касаясь мочки чужого уха. Гарольд. Казалось, ноги несли сами, а внутри все изрядно ныло от желания. «Как прикажете, сэр», промолвил про себя он. Мальчик забылся.

***

— А-ах, Луи, — эхом отозвалось в комнате, — вы мое солнце и звезды, — сквозь слезы шептал он, когда пальцы старшего мужчины, осторожно касаясь нежной кожи, заглянули внутрь заветного местечка. — А ты мой… — Шатен оставил внутри Гарри ноющую пустоту, которая требовала немедленного заполнения. — Верните их обратно, пожалуйста, молю вас… — Ваш покорный слуга. — Мальчик почувствовал, как пальцы вернулись в прежнее положение и связь с этим миром была окончательно потеряна, когда Гарольд буквально тонул в океане наслаждения и любви. От этого не было спасения, но оно и не нужно. Вот она реальность. Счастливые, жизнью и похотью испорченные два тела лежали посреди большой кровати, запутавшись в белых простынях, и неровно дышали, будто в последний раз. Пропахнув недавним сексом и свежей спермой, мальчишка желал отблагодарить своего «хозяина». Его щека осторожно прислонилась к внутренней стороне чужого бедра и терлась от желания и страха одновременно. Он не умел благодарить. Так еще не умел. Полная луна повисла огромным шаром в небесах, и сквозь форточку ветер щекотал их замерзшие пятки, когда Луи почувствовал контраст долгожданного теплого языка Гарри на своем, уже давно налившимся члене, и дрожащих от холода, костлявых рук. Это было похоже на очаровательно приятную сказку с громких концом. — Вам хорошо, мистер Томлинсон? — Ты великолепен, Гарольд, — туман уже давно заполнил разум старшего парня, позволяя ответить невнятным и неразборчивым криком удовольствия. — Честно-честно? Томлинсон провел большим пальцем руки по влажной от слез щеке, одобрительно потеребив золотые кудряшки мальчика, пропуская их между пальцами и оттягивая немного в сторону. — Да, мой ангел. Не то, чтобы любил он похвалу. Но ради этого мягкого взгляда и уверенной улыбки старшего, он был готов подняться ввысь и тайком украсть звезду для него. Повторяя это снова, снова и снова. Пока не останется ни одной звездочки на небе. Гарри растворился в теплоте Луи, нежно коснувшись губами его худой руки.

***

Безумную пропасть страстей, боли, разочарования и нежданного осеннего прощания с милым Луи с тоской на душе вспоминал курсант королевской гвардии Гарри, когда секундная стрелка на часах затикала громче, напоминая, что время не щадит никого. Ему уже восемнадцать. Танцевальный зал казался ему бокалом, до верха залитым красным дорогим вином и неуклюжим вальсом. Его любимые худые руки держали за талию совсем другую барышню, которая годилась в старшие сестры, нежели в жены для Луи. Вот и все. Нет больше маленького мальчика с золотистыми кудрями и неповторимого папочки, по которому он так скучал все эти годы, спрятавшись под одеялом от суровой армейской реальности. Банальная развязка. — Луи, — юноша подошел к своим «солнцу и звездам». — Молодой человек, мы разве с вами знакомы? — Мистер Томлинсон, мурашки по телу которого пробежали от неожиданности, сделал вид, что не знает, чьи коленки дрожат напротив. — Простите, обознался. Точнее, ошибся. Он улыбнулся на прощание, словно в первый раз, когда тело его собственного смысла жизни скрылось за широкими дверями, оставив своего мальчика в гордом одиночестве. Он успел лишь опрокинуть шелковый платок, который пах им. Как тогда, лавандой и ландышем. Гарри подумал о том, что было бы разумнее Луи поблагодарить за то, что невозможно было подарить. И больше не любить, ведь все равно потом — конец. Быть может, ему еще суждено встретить того единственного и неповторимого, но он не будет тем, с кем разлука оказалась для их любви, словно ветром для огня. И, если бы между ними была большая любовь, то ветер раздул бы ее в разы сильнее. Но он сумел потушить лишь маленькую. Повесть их любви была мгновенной.

«Нет на земле другого Вас, я был выпит только Вами», подумал про себя Гарри, к сердцу прижав их единственную совместную черно-белую фотографию.