Зарисовки

Такеши тихо замирает и смотрит, отвлекшись от своего занятия; книжка, которая очень даже занимала его каких-нибудь две секунды назад, соскальзывает с колен на пол, издав неприятный стук, и так и остается лежать, забытая мечником. Взгляд приковывает запястье Хаято, находящееся как раз на уровне глаз сидящего на полу Такеши; стоило только развернуться всем корпусом, разминая затекшую спину, и случайно увидеть… Хаято спал на диване, неловко подогнув ноги. Неделя, в которую ночами необходимо было сражаться, здорово отразилась на его состоянии; мешки под глазами, кожа – будто еще бледнее, чем обычно, повышенная нервозность… Такеши даже рад, что подрывник наконец-то отрубился. На бледной коже черные кожаные ремешки-браслеты выделяются особенно четко. Подобные висюльки свойственны подросткам, которые боятся показаться посредственными; шипы и черепа носят те, кто сомневается в своих силах и боится, что в них усомнятся и другие. Хаято таким не был – он считал себя сильным, другие считали его сильным, он был сильным. В серо-зеленых глазах зачастую можно было разглядеть азарт, однако безразличие во взгляде, которым он буквально прожигал случайных прохожих, приходило куда чаще. Было, конечно, еще кое-что куда более сложное, чего не знал никто, кроме Такеши – смесь того же азарта с тем, чего сам Хаято не признал бы ни за что на свете – привязанность, тлеющая теплота и даже некоторое смущение. Но в том-то и дело, что смутить Хаято, казалось бы, безумно сложно; ни один противник – даже победивший – смущения в глазах, превращавшихся в сплошную серую пелену, разглядеть не мог. А нужно-то было всего-навсего… Впрочем, Такеши надеялся, что только его поцелуи, его дыхание, его близость могут вызвать у Хаято это непривычное и редкое ассорти эмоций. …Сегодня браслетов было на два больше. Такеши точно знал – незаметно для окружающих он разглядывал подрывника, запоминая мельчайшие детали его внешности; когда же они оставались наедине, он изучал Хаято почти открыто. Под тонкими полосками черной кожи, под металлическими бляхами серели следы от пальцев; несколько дней назад какой-то мудак додумался схватить подрывника за запястье, явно не ожидая ни зажженного динамита в собственных карманах, ни кулака Такеши, врезавшегося в ребра. А от его пальцев остались следы – Хаято никогда не стеснялся ни синяков, ни засосов, но чужая метка на его теле совсем не прельщала. Метки имел право ставить только один человек… Такеши осторожно наклонился к худой кисти и прикоснулся губами к первой фаланге мизинца. Хаято дернулся; мечник для верности взял его руку в свою и продолжил целовать осторожно и целомудренно. Подрывник заворчал что-то; вырвал кисть из его ладоней, скользнул пальцами вниз по плечу, свесился с дивана и зарылся носом в отросшие волосы над шеей. Такеши развернулся к нему лицом и поцеловал в губы – мягкого, разомлевшего после сна, еще не до конца соображающего… Во взгляде не было ни усталости, ни ассорти. Одна сплошная нежность.