Запах штукатурки.

Collective Soul – Adored.       Совместное сожительство - нелёгкое испытание даже для уже долгих и устоявшихся отношений.       Это засыпание в одной кровати, это неприятное пробуждение от того, что на кухне шумят, это прощальный лёгкий поцелуй перед работой, это сгоревший ужин и тёплая чужая рука в своей руке. Ойкава так не привык - даже две недели вместе с Теруко* под одной крышей ничто, по сравнению с сожительством с Ивайзуми. Тот скупится на улыбку с утра, но обязательно занесёт Тоору кофе, когда тот проснётся и будет долго нежиться в кровати.        — Удачного дня. Помнишь, что мы планировали завтра? — как-то спрашивает Ойкава у Хаджиме, пока тот обувается, искоса наблюдая за тем, как парень подаёт ему его дипломат.       В ответ молчание.        — Поход по магазинам, ну же, Ива-чан. Я давно говорил, что дому не хватает уюта.       Снова ни звука, только чуть уставший и нахмуренный взгляд.        — Да ладно тебе! Обещаю найти ковёр твоего любимого цвета.        — Он не будет сочетаться с общей гаммой, если будет жёлтым.       Ойкава смеётся - тихо и тепло - и обнимает напоследок своего родного человека, ради которого готов хоть в огонь броситься.        — Возвращайся скорее.       Сам Тоору работает на дому и висит на телефоне. Программистика хорошо ему давалась ещё в школе и затем в институте, потому он и решил начать подрабатывать сисадмином. Работа непыльная и не занимает много времени, отчего остаётся пара часов для того, чтобы успеть сжечь ужин. Получается не намеренно - просто, видимо, готовка не для него. Еду же Ивайзуми он готов есть 24/7 - настолько он хорошо готовил. Поэтому каждый раз Ойкава с благоговением ждал выходных, чтобы отведать чего-нибудь, вроде рататуя или запечённой картошки с мясом. Пальчики оближешь! Хаджиме, правда, не слишком любил, когда его захваливали, но парень буквально не мог удержать слов за зубами, порой начиная тараторить с набитым ртом, отчего ужин буквально летел во все стороны. Дома Ойкава всегда преображался – не было видно заносчивого игрока в волейбол, оставался только тот Ойкава, который был настоящим. Он мало кому позволял видеть себя таким, но рядом с Ивайзуми не мог притворяться. Считал это нечестным по отношению к нему. Но каким бы мягким человек он ни был дома, перестать глупо шутить не мог. Порой, конечно, Хаджиме мог дать ему несильный подзатыльник, но в основном стоически терпел неуместные подколы.       Походы по магазинам он не любил. Душные помещения с огромным количеством человек, глупая, отвратительно-пёстрая мебель и пыльные ковры – всё это Ивайзуми находил неприятным, однако оно того стоило, если находилась какая-нибудь поистине волшебная вещица, которую хотелось тут же купить.       Ойкава всегда его внимательно слушал – словно лев сражался за единственную оставшуюся на прилавке фоторамку, выцеплял у каких-то девушек буквально из рук занавески, которые, по мнению Хаджиме, подходили для кухни, нагружал полные руки обоями в гостиную.       В их доме ещё не был закончен ремонт. Ещё в паре комнат были голые стены, а на балконе на полу не было плитки. По выходным они надевали рабочую одежду и залезали на стремянки, чтобы побелить потолок и заштукатурить стены. Тоору возился с клейстером для обоев, а Ивайзуми распаковывал лак для дверей. После работы, правда, нужно было проветривать все помещения, потому что резкий лаковый запах неприятно бил по носу. Ойкава всегда предлагал пойти прогуляться – ему становилось особенно плохо после долго нахождения в душном помещении.       Они купили этот дом не так давно, но давно решили для себя, что сами построят своё маленькое гнёздышко – такое, какого ни у кого не было. Уникальное, родное, собственное.        — Ива-чан, помоги мне! — из кухни слышен стон Тоору, отчего Хаджиме прибегает даже быстрее, чем нужно, но ничего, кроме тянущегося к карнизу парня, не находит, отчего уголки его губ дрогнут, выдавая лёгкий смешок. — Ну же, не стой столбом!       — Высоты боишься?       Они не знали друг друга досконально - но ведь всему своё время?       — Не хотелось бы получить растяжение, глупый Ива-чан, у меня ещё первогодки на шее!       — Напомни, почему ты решил попробоваться в тренеры? — парень придерживает Ойкаву за талию, пока тот бережно вешает занавески неброского бежевого цвета. — У тебя же был бзик насчёт Кагеямы?       — Тогда он был моим соперником, а эти дети – совершенно другое. Да и отошёл я от волейбола немного, а форму терять не хочется, — парень бурчит, зацепляя крючок за металлическое кольцо.       — Просто ты стал сентиментальным, но не хочешь это признавать, — Хаджиме хмыкает, едва улыбаясь и подавая новый крючок протянувшему руку Тоору.       — Может и так, — не стал спорить парень, растягивая губы в хитрой улыбке. — Ты тоже стал мягче, Ива... кха! — табурет под ногами опасно покачивается, а бок досадливо побаливает. — А может и нет.       Не хотелось соглашаться, но Хаджиме и правда оттаял под ласковыми руками глупого Ойкавы с его глупыми шутками, глупым голосом, глупой улыбкой и чудовищно-доверчивыми глазами. Тот словно большой пёс – в кровати льнёт к тёплому боку, лезет с влажными поцелуями и всегда добродушно улыбается.       — А на следующих выходных будем собирать шкаф, идёт? — Ойкава на секунду отрывается от занавесок, через плечо оглядываясь на свою опору. — Я уже даже знаю, что хочу туда поставить.       — Ты забыл, что Киндаичи звал нас на вечеринку по случаю дня рождения Ватари?       — Точно, — Ойкава хмурится, слезая с табуретки и убирая лишние крючки. — А потом-то соберём? Скажи, что да, Ива-чан.       Ивайзуми не может выдержать этого слезливого щенячьего взгляда и сдержанно кивает.       Сначала они соберут шкаф, потом купят кресло-качалку.       Потом Тоору наберёт всяких декоративных побрякушек, чтобы выставить рядком на самую верхнюю полку своего рабочего стола.       На летней распродаже отхватит потрясающую скатерть, а уже осенью приметит рыжий плед, в который будет кутать сопротивляющегося Хаджиме.       Зимой будет с восторгом есть Рождественский ужин в компании друзей, приготовленный заботливыми руками Ива-чана, а с началом весны потащит его на игру своих подопечных, которые разгромят команду-противника в пух и прах.       И каждый год будет чем-то особенным, сокровенным и драгоценным.       Хаджиме заведёт привычку везде таскать с собой полароид, чтобы снимать самые яркие моменты дня. Больше всего будет фотографий Ойкавы – порой будет казаться, что он светится как солнце – настолько лучезарная улыбка была на его лице. Фотоальбом потом будет пополняться изображениями одиноких улиц, букашек на белоснежном подоконнике, случайного потрёпанного кота, который забрёл к ним в дом в поисках еды, а позже оставленного насовсем. Через полгода альбом будет пестрить фотографиями маленьких котят и Тоору, который не мог от них отлипнуть ни на секунду.       Совместных изображений у них будет не много – только те редкие, когда они гуляли с друзьями, а те предлагали их щёлкнуть вместе.        — Улыбнись, Ива-чан! — Ойкава улыбается, смотря в тёмный объектив камеры, а Хаджиме слегка отворачивается – совершенно не любит фотографироваться сам. Фото выходит безумно уютным – то ли дело в освещении, то ли в тёплой улыбке Тоору, который сжимал в руках дымящийся эспрессо, купленный в ближайшей кофейне. Он обязательно поставит это фото в рамку у кровати, чтобы иногда брать его в руки и разглядывать, вспоминая тот день, когда оно было сделано.        У них будет ещё много фотографий, далеко не один фотоальбом.        И каждая из них будет чем-то волшебным и родным.        Чем-то, что напомнит, через что они прошли.        И чем-то, что только даст толчок двигаться дальше.