Соль и сладость

«Майя...» Хрупкая, тонкая нежная. Полулежит на пледе, подставив лицо теплым солнечным лучам, и они гладят ее смуглую кожу, словно любящие нежные пальцы, и он отчего-то ревнует, перехватывает дыхание от болезненного желания: чтобы ее кожи касался только он, и больше никто — и он привлекает ее к своему горячему телу, обхватывает обеими руками изящную талию, сцепляет ладони у нее на бедре. Она улыбается, беззаботно откидывая голову ему на плечо, и он оказывается в плену вьющихся светлых волос, пахнущих солью южного моря. Они отливают тусклым медовым золотом в солнечных лучах, легкими кудрями укрывают аккуратные линии ключиц, блестят, блестят — словно золотая пряжа, спряденная гномом из сказки, а она — самая прекрасная в мире мельникова дочь. Только руки у нее не мельниковы, не крестьянские. Тонкие, изящные кисти, небольшие ладошки, мягкие, как у ребенка. Пальцы — совсем короткие, но такие тоненькие, что боишься ненароком раздавить, сжав в ладони. Но их и не хочется сжимать. Хочется целовать... Ее рука вольготно откинулась в сторону, разжались пальцы, как будто диковинный пятипалый цветок. Тонкое запястье оплетают сплетенные руками подруг разноцветные фенечки. Он отодвигает их в сторону, беря ее кисть в свои широкие, грубые ладони, и мягко прикасается губами к внутренней стороне изящного запястья. — Костя?.. — голос звучит мягко и удивленно. Она поднимает ресницы — и он, глядя исподлобья, из-под упавших на лицо вьющихся рыжих прядей, видит ее глаза... наверное, такие были у Хозяйки Медной Горы. Шелковый малахит, веселый, весенний камушек. Только у нее — не камень, и даже не шелк, у нее — шелестящий летний лес, объятий ветром в пьяном порыве любви ко всему живому. У нее — высокая трава в широком поле и водоросли, которым русалки украшают волосы утонувших матросов. Он не должен смотреть в ее глаза. Не должен. Утонет, пропадет, потеряет над собой всякий контроль! — и все равно смотрит. И не смотреть не может. — Костя... — шепчет ослабшим голосом, чувствуя, как скользят его грубоватые, теплые пальцы вверх и вверх по тонкой руке, как ласкают и гладят видные на внутренней стороне локтевого сгиба темные венки. — Майя... Ее имя отзывается у него в голове — зов в лесу, русалочья песнь, лиственный шелест — когда он мягко, но настойчиво укладывает ее на тонкий плед. Она смотрит растерянно и ласково, зарывается в волосы тонкими, дрожащими руками, и по его спине ползет волна горячих, волнующих мурашек от движения ее пальцев вдоль затылка. А затем — вниз, по шее, касаясь родинок. Она знает наизусть, где у него родинки, она все о нем знает, а он — о ней. Уже схлынула первая волна, когда болезненно и жарко хочется узнавать друг о друге все. Теперь этим знанием хочется наслаждаться. Под губами — ее нежная, чуть соленая на вкус, теплая кожа. Шрамик на скуле, который он целует особенно долго, щека, подбородок, и аккуратное девичье ухо... — Ах! Вскрикивает слабо, выгибая шею — он прикусил ей ухо там, где мерцает аквамарином крошечный гвоздик. А затем — еще и еще... он нежно поцеловал каждую из пяти ее сережек, легонько сжал зубы на краешке ушной раковины. Соленая у нее кожа, соленая от моря — часами не вылезает, русалка! — а чувствовать ее вкус приятно до сладкой боли. Вот он и провел языком у нее за ухом, легко, нежно, только чтоб ощутить этот дразнящий и острый вкус — и она вскрикнула громче, вся подалась ему навстречу, зарылась лицом куда-то в волосы... — Приятно, Май? — он знает, что приятно, но хочется это услышать, до перехлестывающего в груди дыхания хочется. — Приятно... — голос звучит слабо, зреет в нем тихая хрипотца, и у него от нее темнеет в глазах. Ощущать ее под собой — тоже безумно приятно. Тоненькая, миниатюрная, совсем еще с виду девочка, и не скажешь, что целых двадцать пять лет. Худенькая, маленькая, коленки острые — целовать хочется, плечи узкие — обнять, не отпускать — а у самого все внутри скручивается в напряженный ком, когда он проникает ладонями ей под свободную, легкую рубашку. «Майя...» Скользят ладони по горячей коже, обхватывают клетку ребер — и так худенькая, а от глубоких вдохов очерчиваются еще больше — мягко сжимают небольшую грудь... — Костя! — захлебывается вскриком, а у него самого дыхание хрипнет, обрывается — и он зарывается лицом ей в шею, стремясь надышаться ее ароматом. «Хорошо... — сладко отдается где-то в затылке в такт тяжко пульсирующему внизу возбуждению. Губы пересыхают: так хочется дотронуться там, так хочется оказаться внутри, в жарком, мокром, тесном — и в то же время не хочется. Хочется насладиться каждой секундой, каждым нежным и оттого болезненно-острым соприкосновением. Как сквозь туман доносятся до него собственные мысли: — Хорошо... хорошо, Май...» Тонкие ключицы, нежная, мягкая кожа, бьется под нею жаркая ниточка пульса. У него вновь перехватывает дыхание, стоит только дотронуться до нее губами. Рвется с губ прерывистый, хриплый... стон? вздох? Да какая разница! — только от его дыхания на своей коже она стонет сама — и это именно стон, долгий и жаркий. Вцепляются ему в плечи тонкие руки и кажутся неожиданно сильными: не разорвать объятий, не вырваться... оплела русалка, околдовала, тянет на морское дно... Движения делаются нетерпеливей. Он сдергивает с нее рубашку, бросает куда-то в сторону, да хоть бы морской волной унесло, неважно! — и жарко целует в губы. Мокро и горячо, движется навстречу влажный язык, ласкает и лижет, откровенно, бесстыдно... его всегда изумляло и возбуждало это в ней: сочетание поразительной невинности и невинного же бесстыдства. Для нее не было ничего особенного в том, чтобы обхватить его ногами, потереться промежностью о давно уже затвердевший член под тканью легких летних штанов, вырывая у него сорванный, хриплый стон, в том, чтобы зарыться обеими руками в густые волосы, пуская по спине электрический разряд, в том, чтобы так откровенно и жарко ласкать, лизать его рот изнутри и постанывать, когда он делает то же самое, тереться об него — вот чертовка, русалка, ведьма!.. — небольшой грудью, аккуратными затвердевшими сосками... Ничего особенного. Так она говорила, что любит его, так — и миллионом иных способов. А у него в висках взрывались разноцветные фейерверки, и пульсация в члене делалась все болезненней, жар внутри — все назойливей, нестерпимей. И сквозь взрыв, сквозь искры и слепоту, раз за разом повторялось: «Майя... Майя, Майя... Майя...». Он сделал глубокий вздох, но воздух вырвался из груди с невнятным хрипом. «Майя...» Руками, губами — вниз по гибкому телу, вздрагивая, кусая губы от ее ладоней — стягивает рубашку, ведьма, не бросает куда-то — аккуратно кладет сбоку, не то, что он, дурак порывистый... всхлипывает, чувствуя, как обхватили сосок его горячие, влажные губы — и поднимает голову за апельсинно-рыжие пряди, темными глазами смотрит прямо в лицо. «Ведьма...» Глаза — темень. Шелковый малахит, морская глубь. А ресницы дрожат, опалило щеки темно-розовым горячечным румянцем, приоткрыты в частом дыхании губы, похожие на корочку у грейпфрута. И каждую трещинку в них — говорил ведь, не кусай так часто, потом болеть будет! — хочется целовать... Он поднимается на руках, вновь нависая над ее лицом. Узкая, горячая ладонь опаляет ему щеку, вновь ерошит волосы — а затем резко надавливает на затылок. Он невольно охает, теряя равновесие, но тут же берет ситуацию под контроль: вцепляется поцелуем в ее влажный, горячий рот, а руки сами, зная дорогу, зная, как ей будет приятно, зная, что она сама этого хочет — резко дернули вниз шорты, аккуратные белые трусики — и вдруг замерли, словно в нерешимости. «Майя...» — отзывается внутри с болезненной нежностью. Не так. Не сейчас, не сегодня. Не так... — Костя... — прерывистый, хриплый выдох куда-то ему в щеку. Он легонько гладит мягкий золотистый пушок. — К... Костя... Между срамных губ — мягко и очень жарко, мокро. Он помнит, как там пахнет, одуряюще, солоно и сладко одновременно, помнит, как приятно скользить по влажной коже языком, чувствовать, как содрогается и вьется в твоих руках тонкое, гибкое тело — и оттого, что он помнит, оттого, что сейчас Майя тоже начинает медленно извиваться, подаваясь навстречу бедрами, кусая губы и часто, быстро дыша — вновь скручивает его волной судорожного возбуждения. Он жарко целует ее в губы, понимая, что его собственные подрагивают, почти позорно, боже, мальчишка он совсем, что ли? — но контролировать эту дрожь он уже не может, не может, как и острую жажду: целовать ее. Чувствовать вкус и жар ее губ, видеть темные, отчаянные, блестящие глаза... — Я люблю тебя, — хрипло шепчет на ухо, вновь проводя языком вдоль разноцветных гвоздиков, это неприятно, даже немножко больно, но она стонет в голос — и ему снова делается хорошо... — Костя, Костя, пожалуйста, — шепчет срывающимся голосом и жмется к нему всем телом, горячая, словно солнце, и в глаза ему вдруг бросается золотистая россыпь веснушек на плечах, блестящая на смуглой коже испарина... Он стонет в голос — и жарко целует эти веснушки, цепляется за них, как за соломинку — но все равно тонет, тонет, потому что одним мягким, длинным движением бедер входит внутрь. Мягкая влажность и жар охватывает его. Не только член, но и все его тело. Словно он погрузился в море, оно поглотило его, теплое и ласковое, оставляющее на губах слабый привкус соли, ласкающее каждый участок его тела мягкой властностью своих течений. Течение — это колени Майи, сжавшиеся на его бедрах. Течение — это ее дрожащие ресницы, она всегда закрывает глаза, когда они любят друг друга, и он может бесконечно любоваться ее прикушенной губой, раздувающимися ноздрями и дрожью золотистых ресниц. Течение — это ее ладони, вцепившиеся ему в плечи, это золотая пряжа ее волос, разметавшаяся по ткани... Течение — это Майя. Море — это Майя. Зеленое, южное, нежное, властное море, которое давно уже безнадежно его захватило. Море... слово, нежное, как прикосновение любящей руки. Майя — имя, нежное, как стон. Он двигается в ней медленно и размеренно, точно прибой. Словно в отдалении слышится тихий шорох настоящего прибоя в опасной близости от них самих — того и гляди, накатит волна, оставит в складках тела песок со дна, но им все равно. В песню прибоя мягко вплетается песня тихих, откровенных, дрожащих стонов, в запах морской воды и песка, прогретого солнцепеком — запах ее кожи, в ожоги солнечных лучей — ожоги ее поцелуев. Движение. Еще. Еще... Напряжение внутри нарастает, точно воздушный шарик наполняют водой, он вот-вот грозится лопнуть, но над ним словно издеваются, наполняя его еще и еще — жаром, сладким, тянущим напряжением, желанием, и ему самому уже интересно: сколько он продержится? Сможет ли сделать так, чтобы она... — Руки... — хрипит, умоляюще заглядывая ему в глаза. — Костя, руки. Прошу. В ее глазах — отчаянный, почти болезненный блеск: хочется, как же хочется, умоляю, Костя!.. Разве он может ей отказать?.. Клитор набух и пульсирует, прикосновение к нему могут быть сейчас неприятными, с его-то грубыми руками... поэтому он касается его легко, едва ощутимо — и лишь услышав откровенный и громкий стон, усиливает нажим. Медленные, круговые движения, и она сама двигает бедрами по кругу, всхлипывая, извиваясь, желая кончить, прямо сейчас, скорее, скорее! — а он не может ею налюбоваться и, хоть движения бедер и быстрые, размашисто-сильные, даже яростные — пальцы мучают размеренной нежностью, по силе своей похожей на властной прибой. Ему кажется, что она даже не заметила, когда он вышел из нее, заменив член внутри пальцами. Он понял, что кончит быстрее, чем она, и это все испортит (а потом будет неприятный разговор о том, что кое-кто опять забыл напрочь про презервативы), и потому теперь яростно ласкал себя свободной рукой, пожирая ее, мечущуюся на пледе, извивающуюся, стонущую, глазами. Давай же, еще пара движений, сжать сильнее, чуть загнуть головку, по всему телу — горячая дрожь, и... — Костя, Костя, Костя, — шепчет она в лихорадке, исступленно покрывая поцелуями его лицо, то и дело попадая во влажный плен поцелуя, — Костя, Ко... ...выгибается с долгим стоном — и почти в то же мгновение, опоздав лишь на несколько секунд, рядом сжимается в судороге оргазма он. Ее кожа горячая и влажная, ластится к ладоням, точно теплая, нежная кожа. И она сама ластится к нему утомленной кошкой, льнет, прижимается к плечу, ища губами небритую щеку. Дышит тяжело и быстро, но постепенно выравнивает дыхание — и грудь, обнаженная, с золотистыми пятнами солнечного света на смуглой коже, вздымается все медленней и неспешней. Обнимая, он любуется ею, удовлетворенной расслабленной вальяжностью ее движений, сытым блеском зеленых глаз и постепенно затихающей дрожью тонких, изящных рук, которыми она только что то цеплялась за его плечи, то остервенело комкала края и без того измятого их движениями пледа. Прибой все так же тих и ласков, он лижет песок, подбираясь к ним все ближе и ближе, но им по-прежнему все равно — лежат, утомленные, распаленные, подставляя опаленную любовью кожу соленому ветру, который теперь кажется им прохладным. Она морщится и мягко отодвигается от него, когда он пытается сомкнуть руки вокруг тонкой талии, и он вспоминает, что она не любит обниматься после секса, особенно когда жарко, и, извиняясь, легонько гладит ее по щеке. Она мягко трется щекой об его ладонь, и ее долгий взгляд, глубокий и нежный, как морской поцелуй, лучше, чем любое объятие, в котором могли бы сплестись их тела сейчас. Она сама ласково гладит его по груди, зарываясь пальцами в золотисто-рыжие завитки... и вдруг взвизгивает звонко, как девчонка — достал все-таки прибой! Хохочет, щедро разбрызгивает вокруг солнечные искры своего веселья, ловко подскакивает на ноги — тонкая, маленькая, изящная, точно фарфоровая статуэтка, но живая, как будто пламя, как будто ящерка Хозяйки Медной Горы — и, шлепнув его по плечу, бежит прочь в полосе прибоя — нагая, облитая солнечным светом, хохочущая, любимая! Секунду он ошарашенно смотрит ей вслед — а потом... — Майя! — и он бросается следом, гонимый желанием нагнать, схватить, обнять и снова ощутить соль и сладость ее горячих губ.