Мотылёк на острие иглы

– Ты знаешь, как появляются коллекции лепидоптерологов? – в полутьме бара с фоном акустической гитары голос Эл казался голосом потустороннего существа. – Коллекции кого? – переспросил Максимилиан. – Энтомологов, изучающих чешуекрылых или попросту тех учёных, что двинуты на бабочках и мотыльках. – Это ты про рамки, в которых вместо картинок цветастые крылья мёртвых насекомых? – В общем… да. –Ну… думаю, иглу, смоченную в каком-нибудь яде, втыкают в бабочку, а потом насекомое суют под стекло. – Это было бы слишком просто, - Эл слегка прищурила свои остро очерченные каре-зелёные глаза. –Так что, нет… С мотыльком происходит множество событий прежде, чем он оказывается на острие иглы.       За барную стойку, рядом с Максом, сел темноволосый, щёгольски одетый, мужчина. – Привет, Эл! – лучезарно улыбнулся он бармену. – И тебе вечера, – ответила она, пододвигая мужчине низкий стакан, на треть наполненный виски. Очевидно, этот брюнет был завсегдатаем в «Ржавом Замке». Мужчина сделал пару глотков, и Эл с металлическими нотками в голосе произнесла: – Мишель, полтора часа назад умер Даниэль.       Мужчина скривил губы так, будто виски был некачественным, и больше никак не выдал своего отношения к сообщению. – Если ничего не произойдёт, – продолжила Эл. – «Парнас» похоронит его за свой счёт послезавтра. –Ок, – ответил наконец Мишель. – Меня это не касается. – Хорошо, – кивнула Эл. Она наклонилась через стойку, чтобы пристально посмотреть в глаза мужчины, и вкрадчиво сказала: – Но чтобы с сегодняшнего дня ты в моём баре не появлялся, Мишель.       Когда Эл отстранилась от мужчины, её глаза ещё пару мгновений отсвечивали зелёным огнём. Мишель с каменным лицом допил виски, оставил на стойке пустой стакан и оплату. Однако покидать бар мужчина не стал, решив немного погулять по залу.Эл спрятала деньги в кассу, с брезгливым выражением отставила с глаз долой стакан и протёрла стойку. После этого хозяйка «Ржавого Замка» снова обратила внимание на Максимилиана. – О каком Даниэле из «Парнаса» ты говорила? – спросил он, пододвигая к бармену стакан, чтобы его вновь наполнили ромом. – О хастлере по прозвищу «Мотылёк», - ответила Эл с улыбкой, в которой смешались грусть и лукавство. Ставя перед Максом выпивку, хозяйка бара, словно невзначай, заметила: – Ты же был одним из его последних клиентов? – Похоже, что так, –ответил Максимилиан. Он сделал небольшой глоток, и пришедшие воспоминания смешались с запахом напитка.

***

      В ту ночь Максимилиану снова не спалось. Бессонные ночи посещали его уже последние десять лет. И это было одной из причин того, что восемь лет назад, сразу после свадьбы, Макс полностью перекроил свою квартиру. В том числе, сменил шикарное четырёхспальное ложе на обычную полуторку. Благо, и Максимилиан, и его жена воспринимали свой брак лишь как необходимость для улучшения финансового благополучия, и спокойно жили отдельно каждый со своими любовниками. Правда, личная жизнь у жены Макса складывалась лучше, чем у него самого. Причиной этому были отнюдь не перегруженность работой или непривлекательная внешность. При должности генерального директора концерна у Максимилиана хватало времени на нормальные выходные, отпуск и свободные вечера. И в свои тридцать четыре он не был брюхоногим моллюском, что свойственно людям сидячей работы и руководящих должностей. Он по-прежнему обладал телом, которому позавидовали бы некоторые фотомодели. А единственной неправильностью, в классических чертах лица, были чуть полноватые губы. Но у Максимилиана всё же не получалось построить отношения с постоянным партнёром. Макс просто не мог привести домой никого из тех, с кем занимался сексом. Но и засыпать в одиночестве, с каждым днём становилось всё труднее.       И этот парадокс, эта иррациональность последних лет жизни заставляла Максимилиана срываться, колесить по городу, вглядываться в огни фонарей и фигуры случайных прохожих, посещать клубы и такие особенные места, как «Парнас» и, конечно, «Ржавый Замок».       В ту ночь нелёгкая принесла Максимилиана в «Парнас». В прокуренном полумраке, пронизанном сладкой музыкой, зала, словно духи, проплывали люди. И работников от посетителей отличали лишь откровенность дорогой одежды. Оазисами в этой атмосфере сладострастия были овальные столики, окружённые диванами. А на диванах и самих столиках восседали и полулежали местные нимфы, фавны и сирены.       Максимилиан подошёл к одному из столиков. Он не чувствовал ни капли смущения или волнения, которые были так свойственны в первые визиты в этот шикарный бордель. Теперь Макс ощущал себя как в винной лавке или книжном магазине. Мужчина снял и спрятал во внутренний карман очки. Во-первых, в зале «Парнаса» они уже не были нужны; а во-вторых, у Макса было не такое уж плохое зрение. Тем более для того,чтобы не заметить странного для этого места паренька в белой блузке с широкими рукавами, которые перехватывались узкими манжетами на тонких запястьях. При таком покрое и цвете эти рукава напоминали крылья порхающих бабочек. Парень был худым и белокожим. Это можно было считать болезненностью или аристократичностью, но в каждом его движении было изящество. Тени, залёгшие под глазами, лишь придавали им более яркий сапфировый блеск. А, хоть и давно не стриженные, но ухоженные и густые, тёмно-русые волосы, казались сокровищем.       Макс залюбовался. Ему нравилась не столько признанная красота внешности людей, сколько их необычность. А этот парень вызывал тот же трепет восхищения прекрасным, что и авторская кукла из тонкого фарфора. То самое чувство, когда хочется касаться ради того, чтобы наполнить себя ощущениями. Мужчина положил свою ладонь поверх пальцев парня. Тот, сверкнув своими огромными очами, мгновенно оценил трудозатраты и платёжеспособность и лучезарно улыбнулся. Среди гетер «Парнаса» это хрупкое чудо звали «Мотыльком». И ему очень шло это имя.       Мотылёк провел Макса в одну из комнат на втором этаже «Парнаса». Парень закрыл дверь и обнял мужчину, прильнув всем телом. – Так чего ты хочешь? – прошептал Мотылёк. Его голос был хриплым и ломким, а зубы, чуть прихватившие мочку уха Максимилиана, - острыми. – Ну, для начала…раздеть тебя, –мурлыкнул мужчина, уже ловко расстёгивая перламутровые пуговицы. Но, когда его руки скользнули на плечи Мотылька под блузкой, парень вдруг остановил Макса, сказав при этом: – Разве уже не достаточно?       Мотылёк встал на колени, обнимая мужчину за талию, ухватил зубами «язычок» на молнии джинсов…       Комната, в которой Мотылёк принимал клиентов, ничем не отличалась от множества других комнат «Парнаса», к которым Макс уже давно привык. Обстановку также составляли шкаф-купе, широченная кровать и прикроватные тумбочки. Только ящики тумбочек почему-то поблёскивали в сумраке замками, а высоченное окно было занавешено очень тёмными портьерами.       Уже одеваясь, Максимилиан продолжал любоваться лежащим на постели парнем. За всё время он так и не снял блузку, белая ткань которой оказалась очень плотной. – Спасибо за ночь, – произнёс Макс, уходя. Мотылёк приподнялся на локтях и дежурно улыбнулся: – Приходи ещё.       После чего, отвернувшись, укрылся с головой одеялом, совершенно не заботясь о смене белья.       И Максимилиан пришёл. Через пару недель он снова был в «Парнасе», и снова столкнулся в зале с Мотыльком, и снова не смог устоять.       В полумраке комнаты, попадая под пальцы, грубые швы в сочетании с нежной, неприлично дорогой кожей брюк, что так легко стастикивались с парня, словно обостряли осязание. А вот молния чёрной кофты с невероятно узкими рукавами неприятно цеплялась. Но Мотылёк, согласившись расстегнуть, наотрез отказался снимать кофту. Впрочем, закутанными в ткань оставались только его спина и руки.       Лёжа на полу, вслушиваясь в тихо шуршащий дождь за окном, Макс чувствовал мерное дыхание Мотылька. Парень пристально всматривался в потолок пустыми глазами. А, может быть, и куда-то за его пределы, в вечность. – Почему «Мотылёк»? – вдруг спросил Максимилиан, легко касаясь его ладони. – Потому, что полетать люблю, – ответил парень. И, медленно проведя своими длинными пальцами по тонкой линии шрама на рёбрах, добавил: – Вот даже следы от полётов остались.       Макс грустно улыбнулся и начал медленно вылизывать шрамы Мотылька. Пирсинг, татуировки, шрамы – личный бзик Максимилиана, зачастую мешавший ему в отношениях с партнёрами.       В следующую их встречу Мотылёк был в тёмно-синем костюме, частью которого являлись перчатки, закрывающие руки от кончиков пальцев до середины плеча.       Обнажённый, в одних этих перчатках, на фоне плотно закрытых тяжёлых тёмных портьер, он был странно красив. Так красива орхидея, случайно попавшая в букет из ромашек.       Затянутые тканью окна, так же как и руки Мотылька, всегда сопровождали встречи с ним.       Максимилиан целовал, прикусывая острые ключицы Мотылька, ласкал языком твёрдые соски и, медленно скользя подушечками пальцев по бархатистой коже, снимал со своего партнёра рубашку. Вот уже оголены плечи, ещё несколько сантиметров белой кожи ниже… и уже освобождены от плена ткани сгибы локтей. Макс даже замер, смотря на тонкую руку. Реальность превзошла его самые худшие ожидания. На бледной коже рук Мотылька были не то что синие «дорожки», а целые «трассы». Удивляло при таком раскладе, как руки паренька ещё не потеряли чувствительность, и он не перешёл на вены на ногах или шею. – За предыдущие разы деньги не вернут, а за сегодня можешь стрясти с администрации, – отчётливо прозвучал в тишине комнаты бесцветный голос Мотылька. Своими сапфировыми очами он бесстрастно смотрел на мужчину или, может, сквозь него. А тот, в свою очередь, с холодным любопытством рассматривал руки Мотылька. – Так ты уходишь? – наконец уточнил парень. – Нет, – слегка улыбнулся Максимилиан. Он лизнул во всю длину «дорожку» на левой руке Мотылька, а потом поцеловал сгиб его локтя.       По лицу парня пробежала тень, обозначающая то ли облегчение от того, что он не потерял клиента и, соответственно, деньги на очередную дозу, то ли абсолютный диагноз клиента – «псих».       А Максимилиан в экстазе продолжал целовать шрамы Мотылька и его «дороги», с удовольствием впитывать кончиками пальцев бархатистость его нереально бледной кожи и острые выступы тазовых косточек, в упоении вдыхать аромат тёмного шёлка волос и с желанием смотреть в равнодушные сапфировые глаза.       Мотылёк принимал какой-то сильнодействующий наркотик. На вопрос Макса: давно ли он на героине, – парень равнодушно ответил, что внутривенно употребляется не только «снежок». А Максимилиан принимал, как какую-нибудь синтетическую дрянь, Мотылька.       Нет, Максимилиан не хотел знать о Мотыльке больше, пытаться разобраться в его мыслях и чувствах. Макс совершенно не думал об этом парне во время работы, занятий в тренажёрке, просмотра фильмов или чтении книг. В общем, Максимилиан был лишён каких-либо симптомов влюблённости. Но, мучаясь от бессонницы, мужчина вспоминал гибкое тело с острыми ключицами и лопатками, выступающими тазовыми косточками и запястьями такими тонкими, что кажется, будтоих можно перекусить, если не спрятать зубы во время поцелуя. И ещё вспоминал белую кожу, украшенную узорами шрамов и «дорог», и срывался в «Парнас», чтобы снова найти там Мотылька.       Макс поймал за руку Мотылька, когда тот уже собрался подняться на второй этаж. Парень перевёл взгляд своих задумчивых сапфировых глаз на мужчину и, с задержкой в пару мгновений, равнодушно, констатируя факт, сказал: –Меня только что трахали два крупных мужика. Так что, сейчас я не смогу доставить тебе удовольствие. – Ну, что может принести мне удовольствие, буду решать я, – ухмыльнулся Максимилиан.       Он кивнул администратору за стойкой около лестницы. Тот сделал какие-то пометки в компе для себя. Максимилиан относился к тем немногим постоянным посетителям, которые могли не оплачивать заказ заранее.       Теперь уже Макс вёл, чувствуя под ладонью плотную ткань рукава, Мотылька по коридорам к комнате, в которой тот обычно принимал клиентов. Парень покорно шёл за Максимилианом. А потом также покорно включил воду и потянулся за мылом, оставшись в душе один. Пока в ванной шуршала вода, мужчина сменил бельё на постели. Благо, в «Парнасе» большинство рабочих комнат были комнатами и жилыми. Выйдя из душа, остановившись в дверном проёме, обнажённый и весь капельках воды, словно мифическое существо, Мотылёк произнёс: – Так что ты хочешь? – Просто спать, – улыбнулся Макс.       Парень недоумённо поднял брови, но в ответ получил лишь жест, приглашающий в кровать. Мотылёк послушно скользнул на тёмные простыни. И в каждом его движении изящество смешивалось с усталостью. Максимилиан обнял парня за плечи, притянул к себе, накрыл обоих чуть ли не с головой одеялом, уткнулся носом в мягкие мокрые волосы, вкусно пахнущие шампунем.       Сон был приятным, глубоким и без сновидений. Именно таким, во время которого можно по-настоящему отдохнуть.       Янтарные солнечные лучи с большим трудом пробивались в щёлки между тяжёлыми тёмными портьерами и силились изменить все предметы, находящиеся в комнате. Спящий Мотылёк обладал красотой безмятежности, и о его пагубном пристрастии и хронической усталости напоминали лишь тени под глазами. Максимилиан печально улыбнулся. Тепло и грусть мешались, рождая сладко-горькое тягучее чувство. Макс поцеловал парня в висок, и Мотылёк мгновенно открыл глаза и рефлекторно потянулся с объятиями. – Не надо, – шепнул мужчина. – Всё хорошо.       Парень тут же упал обратно на подушки. Но уже открытыми глазами он смотрел в потолок, окончательно просыпаясь.       Максимилиан раздвинул шторы. В комнату хлынул яркий свет. Мотылёк подскочил на кровати, щурясь и прикрывая лицо рукой. В лучах дня его шрамы и синяки стали чётче, придавая телу пикантной привлекательности. – Закрой!– крикнул парень. И чуть тише добавил: –пожалуйста.       Глаза Мотылька не переносили солнечный свет. Макс мог только предположить, что причиной тому наркотики или просто абсолютно ночной образ жизни. Мужчина зашторил окно, оставив небольшой просвет. – Ты хотел бы отсюда выйти? – спросил Максимилиан. – Нет. – Почему?       Мотылёк внимательно посмотрел на Макса. Немного грустно и немного серьёзно. Этот взгляд был так не похож на обычный взгляд парня, когда он смотрел сквозь того, кто рядом, либо куда-то внутрь себя. – Потому, – с каким-то похоронным спокойствием заговорил Мотылёк, – что всё, что я хотел бы изменить, произошло до того, как я оказался здесь. Потому, что здесь у меня есть крыша над головой, еда и доза лекарств, способная примирить меня с существованием в этом мире. И потому, что здесь не нужно думать.       В тот день Макс целовался с Мотыльком так, будто это были маленькие глотки воды, необходимые для выживания в пустыне.

***

– Передозировка? – спросил Максимилиан, опуская стакан с ромом на стойку и смотря в глаза Эл. – У каждого своё золото, – кивнула она.       Вдруг Эл вскинула голову, всмотрелась в зал. Макс проследил за её взглядом. Рядом со щеголеватым брюнетом, названным Мишелем, стояли и сладко болтали две откровенно одетые девушки и светленький мальчишка лет пятнадцати-семнадцати. –Ханни, – крикнула чуть ли не через весь зал Эл. – Подойди ко мне.       Мальчишка встрепенулся и шустро подбежал к барной стойке. – Да-да, – игриво улыбнулся он. – Я слушаю тебя. –Ханни, – нараспев произнесла Эл. – Если хочешь обслуживать этого мужчину, – она кивнула в сторону Мишеля, – то делай это за стенами моего заведения.       Мальчишка нахмурил свои светлые брови, его глаза, по цвету напоминавшие текучий мёд, потемнели и похолодели. Но это продолжалось всего пару мгновений, после которых лицо Ханни снова приобрело сладко-игривое выражение. –Хорошо, – улыбнулся он и, отпив глоток из бокала Макса, подмигнул Эл.       Мальчишка, крайне фривольно покачивая бёдрами, вернулся к мужчине и девушкам, что-то сказал, притворно горестно покачал головой и вместе с девушками ушёл в другой конец зала. Мишель повернулся в сторону барной стойки. Эл твёрдо встретила его взгляд зеленоватыми огнями глаз и холодной улыбкой, в которой мелькнули маленькие клычки. Лицо Мишеля исказило недовольство. Он резко развернулся и покинул «Ржавый Замок». – Какое же отношение этот брюнет имеет к Мотыльку, что ты так реагируешь? – спросил Максимилиан, отведя взгляд от хлопнувшей входной двери. – Мишель был первой, единственной и смертельной любовью Даниэля, – грустно ответила Эл. – Расскажешь? – попросил Макс, допивая ром.       Бармен хмыкнула, снова наполняя бокал мужчины.       О баре «Ржавый Замок», хорошо известном в определённых кругах, ходило множество слухов. Например, говорили, что неприметное здание на небольшой улочке, примыкающей к центральному проспекту, бар занимает с самого основания города. И был всегда именно на этом месте даже при всех перепланировках улиц. И менял своё наименование от «таверны» до «борделя», но оставался только «Ржавым Замком». И ещё поговаривали, что хозяйка «Ржавого Замка» – нечисть. А если уж она назвала имя какого-то человека, то совершенно точно знает о нём всё. – Я не очень хорошо знаю эту историю, – наконец произнесла Эл. – Поэтому она не будет такой подробной и яркой, как другие мои рассказы.

***

      Пятнадцатая осень его жизни для Даниэля стала знаменательной. Он осознал, что влюбился. И не просто влюбился, а в старшего брата своего друга и одноклассника. Объект влюблённости звали Мишель. Даниэль даже мысленно хмыкал и сетовал на свою неоригинальность. От имени избранника до того факта, что тот учился в выпускном классе школы Даниэля и был признанным красавцем. Даниэль пытался переубедить себя, маялся в течение полутора месяцев, но так и не смог избавиться от влечения.       Наверное, впервые можно отнести к несчастью то, что родители Дани никогда не осуждали гомосексуальные отношения, а сам юноша не хотел быть трусом. Даниэль признался Мишелю. Сбиваясь, отводя глаза и покусывая нижнюю губу, он был слишком охвачен волнением и желанием сбавить безумный стук сердца, которое вдруг заняло собой всё пространство от паха до горла и грозило вытеснить жизнь из тела парня. Наверное, поэтому Даниэль просто не услышал, что ему ответили. Тогда, Мишель улыбнулся и наклонился к юноше, коснулся его губ своими. Поддавшись настойчивости возлюбленного, Дани разомкнул зубы. Первый поцелуй в его жизни окрасился вспыхнувшими перед глазами фейверками и вкусом какого-то шоколадно-карамельного батончика. Мишель отстранился и взглянул в глаза юноши, в которых мешались удивление и туман блаженства, снова лучезарно улыбнулся и проговорил: – А ты симпатичный!       Изумление смешалось с лёгким алкоголем вседозволенности для Даниэля. Любимый считает его привлекательным. Странно, но до этого момента юноша считал себя абсолютно обыкновенным. Ну, разве что, крупные, редкого ярко-голубого оттенка, глаза можно было назвать красивыми.       Мишелю нравился Даниэль. И от этого мир для Дани был полон ярких красок и будто свободен для полётов. А ещё от возможности быть рядом с возлюбленным, от его жарких взглядов, от кружащих голову поцелуев и ставящего на последнюю грань удовольствия секса.       Единственное, что Даниэль не мог принять с абсолютным обожанием в своём возлюбленном, было его страстью к фотографии. Точнее, то, что, кроме всего прочего, Мишель фотографировал и Дани. Как правило, обнажённого, после секса. Но на все просьбы прекратить, ругательства и попытки отобрать фотоаппарат Мишель лишь отшучивался, что школьникам и студентам проблематично находить место и время для занятий любовью, а дрочить на визуальный образ всё же лучше, чем на воспоминания.       Даниэль сладко потянулся, перевернулся на бок и затуманенными блаженством глазами стал наблюдать, как его возлюбленный собирает разбросанные ранее по комнате вещи и одевается. – Мишель, – протянул юноша, – у нас ещё три часа до того, как автобусы перестанут ходить. Дани выразительно провёл ладонью по простыни рядом с собой и притворно капризно спросил: – Зачем ты так быстро оделся? – Гостей встретить, – жёстко усмехнулся Мишель. – Что? – непонимающе вскинул брови Даниэль.       В комнату вошли двое крепких парней: один с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, а у второго явно когда-то был сломан нос. Даниэль быстро сел на кровати и чуть ли не до подбородка натянул одеяло на обнажённое тело. Непонимание сменилось дурным предчувствием, а затем и диким страхом. Длинноволосый плюхнулся рядом с Дани и крепко обнял за плечи, тягуче сказал: – А он милый!       Даниэль дёрнулся, пытаясь освободиться. Сердце испуганно забилось так, что приходилось делать глубокие частые вдохи ртом. – Мишель, слушай, – заговорил тот, что со сломанным носом, – если он не хочет, то тебе придётся по-другому расплачиваться. – Ну, вы же высоко оценили его фото… – Что происходит?! – наконец крикнул Даниэль. Крик получился хриплым, сдавленным на последних звуках. Просто не хватало кислорода. В глазах начинало темнеть, а пальцы рук мелко затряслись.       Мишель широко улыбнулся, сел на корточки перед Даниэлем, заглянул в его лицо и спокойно заговорил: – Видишь ли, я крупно проигрался. Задолжал этим ребятам кучу денег. Но они согласны на уплату долга натурой. Твоей. Ты же избавишь меня от долга. Ты же меня любишь.       Последнее слово парень растянул и произнёс, слегка повысив голос. Даниэлю больше не нужен был кислород, потому что он вдруг осознал, что не хочет дышать. Руки перестало трясти, потому что страх неизвестности схлынул начисто смыв за собой все проявления эмоций. Ярко-голубые глаза стали похожи на огромные сапфиры: красивые, ясные и абсолютно безжизненные. – Люблю, – стеклянным голосом повторил Даниэль. – Да, конечно…       Он быстро встал и, подойдя к парню со сломанным носом, потянулся к его губам. Лёгкое касание мгновенно превратилось в глубокий поцелуй. Тело Даниэля ничего не чувствовало. Целый мир, рухнувший всего за пару минут, надёжно отделил его от сада души, в котором многоцветные деревья пожирал оглушающе шумящий огонь.       Даниэль встретился с Мишелем через неделю. Юноша посмотрел в красивое лицо человека, к которому когда-то, уже очень давно, испытывал чувство влюблённости. В глазах Даниэля не было эмоций, как и в голосе, которым он тихо произнёс: – Теперь долг отдан. – Да, – лучезарно улыбнулся Мишель, – теперь ты можешь свободно лететь.       За эту неделю огненный шторм в душе Даниэля улёгся, не оставив после себя ничего, кроме толстого слоя пепла.       Придя домой, Дани распахнул все окна. Мир не имел цвета, кроме чёрно-серого оттенка золы, мир был тих, мир был безвкусен. Но Даниэля преследовал запах гари, навязывая желание избавиться от него любой ценой. Даниэль забрался на подоконник, вытянулся, пытаясь почувствовать ветер, бьющий в лицо, едва размыкая губы, произнёс: – …можешь свободно лететь…       Даниэль сделал слитное движение всем телом навстречу ветру.       Уже в полёте мелькнула мысль, что шесть этажей – это мало.       Врачи буквально по частям собрали тело Даниэля и сохранили его жизнеспособность. Полгода юноша провёл в больнице, ещё семь месяцев при постельном режиме – дома, прежде чем смог самостоятельно передвигаться. В начале этого периода Дани навещали друзья и родители едва ли не дежурили у койки попеременно. Потом появления друзей стали всё реже и, в конце концов, даже родители почти не уделяли Даниэлю внимания. Возможно, причиной этого было то, что Дани практически ни на кого не реагировал. Только порой что-то еле внятно мычал и смотрел, словно сквозь собеседника. Впрочем, для Даниэля это не имело никакого значения. Его мотало от боли во всём теле и ощущения выжженного сада до приятно баюкающей пустоты безразличия.       Вот к этой плюшевой пустоте и стремился всем своим существом Даниэль. А достигалась она довольно легко. Столь желаемое ощущение к Даниэлю приходило после того, как в его кровь попадало одно определённое лекарство. Точнее, одно из обезболивающих.       Пока Даниэль был в больнице, в него едва ли не литрами вливали обезболивающие и горстями скармливали таблетки. Конечно, курс обезболивания был комбинированным и давно зарекомендовавшим себя с лучшей стороны. Но Даниэль выделил для себя только один препарат. Тот, дозировка которого оставалась минимальной в соотношении с другими, но и который с течением времени не заменяли на другой. И кроме полного исчезновения боли из тела, он приносил освобождение от бывших тяжёлыми чувств и мыслей.       По мнению врачей, Даниэль шёл на выздоровление и, не смотря на жалобы на периодические боли в позвоночнике, дозировку лекарств сначала снизили, а потом и вовсе перестали их назначать.       Даниэль стоял у дверей аптеки и бездумно шарил взглядом по улице. На необходимый препарат не хватало сотни. Дани размышлял, как бы раздобыть вожделенное лекарство. И вдруг его взгляд столкнулся с парнем, нос которого явно когда-то был сломан. Конечно, Даниэль вспомнил бывшего кредитора Мишеля и, надеясь, что его привычки и слабости не изменились, преодолел несколько шагов между ними.       Да, привычки парня со сломанным носом не изменились. И пару-тройку раз за исполнение своих прихотей он приносил Дани необходимый препарат. А потом бывший кредитор предложил Даниэлю работать на него и даже сказал, что поможет завязать. В тот момент Даниэль внимательно посмотрел парню в глаза, наконец проявив заинтересованность, и серьёзно проговорил: – Мне ничего не нужно, кроме этого лекарства. С ним меня боль не мучает.       «… а ещё ощущение гари и вкуса пепла на губах», – уже мысленно добавил юноша.       Вскоре после этого парень со сломанным носом привёл Даниэля в высококлассный бордель «Парнас». И бывшему кредитору удалось договориться о «райских» условиях для юноши. Кроме проживания, питания, регулярных доз и прочей стандартной мелочёвки в этом договоре было обязательство «Парнаса» заботиться о Дани, даже если он не сможет работать.       Администратор «Парнаса», лишь бегло взглянув на Даниэля, со вздохом сожаления произнёс: – Какой симпатичный!

***

      Эл закончила свой довольно простой рассказ и перевела на Максимилиана, который уже допил ром, совершенно нечитаемый взгляд. – Эл, – сказал Макс после небольшой паузы, – позвони, пожалуйста, в «Парнас» и скажи, что я займусь похоронами Мотылька. –Хорошо, – лукаво улыбнулась хозяйка «Ржавого Замка». – Неужели мальчик так запал тебе в сердце?       Мужчина глубоко задумался, повертел пустой стакан в ладонях, но через минуту, так и не глядя на бармена, ответил: – Нет. Просто не хочу чувствовать себя ещё одной скотиной, которая им просто пользовалась. Ведь мёртвым уже всё равно и, делая что-либо для них, мы лишь пытаемся сделать что-то для себя.       Эл заливисто рассмеялась, а потом, посмотрев прямо в глаза мужчине, произнесла: – Максимилиан, как же мне нравится в тебе признание собственного сволочного несовершенства! Даже в договоре с совестью.       Максимилиан провёл кончиками пальцев по серебристому мотыльку, выгравированному в правом углу чёрного мраморного надгробия. Чуть ниже – имя и две даты. Макс поднялся, отвернулся и подошёл к Эл, стоящей в отдалении. – Твоё прощание вышло довольно дорогим и благородным, – грустно улыбнулась она. – И окончательным, – пробормотал мужчина.       Они вышли с кладбища. – Так как появляются коллекции бабочек? – спросил Максимилиан. – Я думала, ты уже понял, – усмехнулась Эл, – или забыл.       Мужчина вопросительно поднял брови, и она продолжила: –Естественно, изначально бабочку необходимо поймать. Для мотыльков создаются световые ловушки, состоящие из лампы и экрана белой материи. Крупных бабочек, прилетевших на материю, сбрасывают в сачок и, придерживая за крылья, усыпляют каплей этилового спирта, вводимой в грудь с помощью шприца. Мелких и средних мотыльков, попавших в ловушку, просто накрывают морилкой, в которую они сами падают, и их закрывают. Морилка – это баночка, на четверть заполненная ватой, пропитанной хлороформом. Правда, некоторые коллекционеры используют цианистый калий. Но и после этого бабочка ещё не готова стать красивой картинкой. Уже мёртвым мотылькам придают презентабельный вид. Крылья насекомого с помощью булавок аккуратно приводят в нужное положение на ровных дощечках мягкого дерева и фиксируют плёнкой. И, наконец, когда бабочка высыхает, её кладут в коробочку, прикрепляют подпись и закрывают стеклом.       Когда Эл завершила объяснение, Макс, слегка запнувшись, произнёс: – Как-то это… отвратительно. – А многие считают результат всего этого – проявлением красоты, – хмыкнула Эл и посмотрела на Максимилиана своими магическими глазами устало и тепло.