Плен

Небо хмурилось. Холодный северный ветер трепал волосы, норовил залезть под одежду. С громким карканьем кружили вороны, хрипло подвывал охотничий пёс. Ещё не старая, но уже согбённая от трудов женщина стояла у калитки, зябко кутаясь в латаный платок. — Может, не пойдёшь всё-таки, Нежданушка? — дрожащим голосом спрашивала она. — Земли чужие, опасные. А вдруг на войну поведут? — И поведут, — спокойно отвечал ей рослый парень, оглаживая усы, — затем и нанимаюсь. — Не бережёшь ты себя, — качала головой женщина. Смаргивала слёзы, женским чутьём понимая, что отговорить сына уже не удастся. — На сердце неспокойно, родной. — Не бойся за меня, матушка! Я обязательно вернусь, вот увидишь! Князь Владомир хорошо платит тем, кто за него воюет. Подкоплю маленько и вернусь. Дом новый справим, коня заведём. Я Забаву замуж позову — как раз через пару лет созреет. Будешь внуков нянчить! Не бойся за меня, я скоро, совсем скоро вернусь! Неждан взвалил на плечо котомку, поправил на поясе топор и крепко обнял мать. Развернулся и решительно зашагал в пасмурное утро. Кружили вороны... *** В просторном зале было душно от скопившегося народа. Князь сидел в дубовом кресле с высокой спинкой и проводил смотр желающих присоединиться к его войску. Темноволосый, с хищным ястребиным взором, он не спеша потягивал мёд из резного кубка и беседовал с поочередно подходившими к нему мужчинами. Князь был молод, но хорошо разбирался в людях, посему он предпочитал самостоятельно отбирать себе воинов. Перед ним стоял высокий, стройный парень с чистыми голубыми глазами и соломенного цвета волосами до плеч. — Поздорову, княже. — Как твоё имя? — Неждан. — Сколько лет? — Двадцать первый идёт. — Чему обучен? — Топором биться могу, из лука стрелять. — Что привело ко мне? — Таить не буду: деньги нужны. Жениться хочу, детей завести. А жить-то негде, кормить нечем. Но плату готов отрабатывать, не щадя жизни. Владомир усмехнулся: — Это хорошо, что ты честный. Правда — она всегда в цене. Что ж, скучать тебе не придётся: князь Ратибор, что жил по соседству, пал в битве, и трое его сыновей никак не могут поделить землю. Мало того, что друг с другом бьются, так нет-нет, да и пытаются чужое урвать. Зима нелёгкой будет. Проходи на двор, тебе покажут, где дружинный дом. Неждан почтительно поклонился и направился к выходу из зала. Князь проводил его задумчивым взглядом. *** Поле было белым и ровным, как стол, накрытый праздничной скатертью. Метель к утру стихла, и красное рассветное солнце поднималось над давно проснувшимся лагерем. Шли последние приготовления к бою. Неждан сидел у входа в шатёр и крепил на стрелы оперение. Стрелы — вещь такая, их никогда не бывает много. — Что, не вышло у них миром договориться? — Не вышло, сам видишь, — говорили меж собой мужики у костерка по-соседству, доедая утреннюю кашу, — всё-то им, князьям, лишь бы цапаться. — Со мной братишка меньшой пойдет. Для него первый бой будет. Вымахал, телёнок, семнадцать уже, а боится, что твоя девка. Неждан скупо улыбнулся. Он уже прошёл через две битвы, в самом начале зимы, как только за данью пошли. От первой на память остался кривой красноватый шрам на груди, во второй боги миловали. Шрамом Неждан втайне гордился: будет что Забаве показать, как вернётся. Протрубили сигнал к построению. От пронзительных звуков над рощицей, в которой был разбит лагерь, вспорхнули снегири и синицы, защебетали сердито. Неждан со вздохом встал и потянулся. Пора. Строились быстро, слаженно. На другом конце поля юный и нахальный князь Велеслав, младший из троих, разъезжал перед своим строем на нервной чёрной лошади, покрикивал. Особенно задержался перед правым флангом: там стояли недавно нанятые им два десятка норманнов из Скандинавии, выделялись яркими круглыми щитами, блестели шлемами и доспехами. Стоили такие бойцы дорого, зато и сражались на совесть — никто ещё не жаловался. Неждан занял своё место, натянул тетиву на лук и оглядел поле. Едва ли по две сотни человек с каждой стороны, да и битва-то не из главных — князья опять не поделили, кому пограничной деревушкой на дюжину дворов владеть. Боевые рога низко пропели сигнал к атаке. Лучники дали залп, потянули новые стрелы из тулов. Снежная скатерть оросилась первой кровью. Будет сегодня угощение воронам и волкам... Сходились неспеша, привычно шагая в два ряда: сперва щитники, за ними копейщики. Позади стояли лучники, посылали врагам оперённую смерть. Не успел Неждан сделать и пяти выстрелов, как неожиданно для всех правый фланг велеславова воинства перестроился клином, вырвался вперёд и к центру. Скандинавы, для которых война была работой, а битва — родной стихией, верно рассудили, что напором и скоростью они существенно повысят свои шансы на победу. Щитники Владомира, растерявшись, не успели сомкнуть строй плотнее, и норманны прорвали центр, как остро отточенный нож режет тонкую нить. Оставшееся воинство Велеслава, не теряя времени, с громким криком рвануло следом, расширяя образовавшуюся брешь. Завязалась сеча, жаркая и жестокая. Никто не ждал пощады и сам никого не щадил: раненый, но не добитый враг мог легко ударить в спину. Владомира и три десятка его конников окружили плотным кольцом, не давали развернуться, тянулись копьями. Велеслав стоял в стороне и внимательно наблюдал за боем, его чёрная кобыла нетерпеливо перебирала копытами. Скандинавы, не теряя времени даром, двинулись к лучникам, которые уже и так были бесполезны: в гуще битвы можно было с легкостью попасть в своего. Неждан спешно выхватил топор, бросил лук на землю. Всё происходило слишком быстро... Краем глаза он заметил, что к нему бегут сразу двое: с люто сверкающими из-под шлемов глазами, лохматыми бородами, искажёнными в хриплом крике лицами. С трудом отбив первый удар, он увернулся от меча второго нападавшего и приготовился подороже продать свою жизнь. Внезапно Неждан почувствовал сильный удар по голове — мир померк, солнце резануло по глазам, земля стремительно рванулась навстречу... Его оглушили со спины. *** Пробуждение было тяжёлым и болезненным. Каждый звук отдавался тупой болью в голове, сильно мутило. Неждан разлепил веки, пошевелился. Руки и ноги были связаны, сильно хотелось пить. Тело сотрясла крупная дрожь: его бросили прямо на снегу, и холод пробирал до костей. Морщась от боли, он сел и огляделся. Бой закончился, войско Владомира было разбито наголову. С поля уносили раненых, собирали трофеи. Тут и там на раздетые и обобранные трупы садились вороны, выклёвывали глаза. Неждана и еще с десяток пленных отволокли к рощице, под голые зимние деревья. Крепко связанные, пленники лежали и сидели молча, опасаясь переговариться под пристальным взглядом оставленного их сторожить норманна. Вскоре со стороны поля приблизился дородный воин в низко надвинутой шапке, темные слипшиеся кудри закрывали лоб и лезли ему в глаза. Подошедший обратился к сторожу: — Бьярни, этих голодранцев, — он качнул головой в сторону пленников, — князь отдал вашим. Сейчас ваш хёвдинг выделит ещё двоих норманнов — собирайтесь и везите их в Псков, на торг. Тут недалеко, в паре дней к западу. Скандинав хмуро кивнул. — А что с остальными? — отрывисто, с северным акцентом спросил он. — Что с остальными... Оставшихся пленных князь забирает себе: ему рабы нужны, он крепость новую строить собрался. Старшие-то его... того, — кудрявый хмыкнул, — выдворили. Может, и поделом... — То не нашего ума дело, — перебил его Бьярни. — А конунг побеждённых жив? — Князь Владомир-то? А что ему сделается? Ранен, но жив. Велеслав его намерен за большой выкуп родственникам отдать. Небось не пожалеют богатства за своего ненаглядного владыку. Бьярни встал с пня, на котором сидел, прикрикнул на пленных, велел подниматься. *** Неждан никогда бы не подумал, что за столь короткий срок можно так возненавидеть жизнь. Пленников вели вереницей, привязав всех сразу одной верёвкой к телеге. Скрип деревянных колёс тупым сверлом вгрызался в гудящую голову. Мутило не переставая, желудок сводило голодными спазмами. А от помоев, которыми пленников кормили два раза в день, выворачивало почти сразу же. Кисти рук, перетянутые верёвкой, нещадно мёрзли, и Неждан уже перестал пытаться согреть их дыханием. Он шёл спотыкаясь, не в силах сморгнуть мутную пелену перед глазами. Стерегли пленников очень хорошо — двое скандинавов ехали верхом позади них, глядя со злобой и почти не переговариваясь между собой. Третий сидел на телеге, в которую были свалены трофеи, что норманны намеревались сбыть в Пскове — добытые в бою доспехи и оружие. Неждан был в отчаяньи. Ещё в первый день пути один из пленных начал надсадно кашлять, он падал и отставал, задерживая всех. К обеду скандинавы, посовещавшись, свернули ему шею и бросили в придорожной канаве — вряд ли кто купит порченый товар. Тяжёлая дорога заставляла размышлять о будущем, так и этак представлять безрадостные перспективы. Как бы не переменилась судьба — домой уже не вернуться никак. Напрасно мать будет изо дня в день напряжённо всматриваться вдаль, напрасно вечерами будет вздрагивать от каждого шороха за окном. Не сдержать Неждану обещания... Когда он вспоминал о доме и о матери, по его щекам самовольно текли горькие слёзы, туманили взор. За возможность изменить судьбу Неждан готов был отдать полжизни, да только кому она нужна... Оставалось надеяться только на то, что будущий хозяин не чужд милосердия и не станет мучить рабов почём зря. Третий день их путешествия перевалил за полдень. Впереди показались высокие деревянные стены Пскова... *** В трактире было жарко и дымно, дневной свет с трудом проникал сквозь мутные узкие оконца. Норманны вели беседу с крупным, но поджарым, бритым наголо человеком лет сорока, одетым в дорогой, отделанный песцовым мехом кафтан. То был Ярун — известный торговец рабами. Закалённый в путешествиях, десятки раз отбивавшийся от разбойников и сотни — наблюдавший людские страдания, он слыл страшным человеком: жёстким, холодным и равнодушным к чужим бедам. Переговоры были недолгими. — Что ж, — подытожил он, — ведите, показывайте молодцев. Скандинавы и работорговец вышли на двор. Там, у сарая, стояли связанные и замёрзшие пленники. У кого-то оставались силы глядеть с вызовом, большинство же равнодушно смотрело под ноги. Ярун подошёл и окинул мужчин цепким, натренированным взглядом. — Этого не возьму, — кивнул он на крайнего, бессильно привалившегося к стене. — У него рёбра сломаны. Пленник вскинул на Яруна полный мольбы взор: — Я здоров, здоров! Я работать буду, я сильный! Работорговец покачал головой: — Я тебя покупать не буду, — потом ещё раз придирчиво осмотрел остальных и подозвал слугу. — Неси весы, будем серебро отмерять. Не прошло и четверти часа, как с торгом было покончено, и довольные скандинавы упрятали плату в кошели. Кто-то из них предложил: — Ярун, а может, пойдём да отпразднуем сделку? — Почему бы и нет? — работорговец сухо усмехнулся. — Нечасто выпадает возможность посидеть с такими могучими ребятами. Если вы пьёте так же, как и сражаетесь — я с удовольствием померяюсь с вами силами, — и он, хохотнув, хлопнул норманна по плечу. Тот от неожиданности покачнулся и заулыбался в ответ. Ярун в последний раз прошёлся перед рабами и сухо велел подошедшему помощнику: — Всех — на купеческий двор, — затем остановился перед Нежданом и добавил, — этого — на конюшню. Связать. Ничего не понимающего Неждана оттащили куда велено, крепко спутали руки и бросили в дальнем углу на солому. Сколько он ни гадал о причинах — в голову не шло ничего путного. Надежда сменялась страхом и наоборот, тело ломило от усталости, привычно ныли замёрзшие пальцы. В конюшне было тепло, фыркали лошади, и, несмотря на тяжкие раздумья, Неждан провалился в сон. *** Проснулся он от сильного тычка в бок. Не сразу сообразив, где находится, Неждан потёр связанными руками глаза. Закатные лучи, бьющие в маленькие окошки под самой крышей, скупо освещали могучую фигуру Яруна, перемешиваясь с отблесками факела, который тот держал в руке. Для верности пнув Неждана ещё раз, он отошёл, закрепил факел в кольце на стене и вернулся, доставая из-за пояса боевой нож. Парень в испуге сел и, моргая, провожал каждое действие работорговца внимательным взглядом. Тот хмыкнул, вздёрнул Неждана на ноги и одним движением перерезал стягивающие его руки верёвки. Затем быстро сорвал с него полушубок и стянул рубаху. Пленник расширенными глазами смотрел на работорговца, с ужасом осознавая, что байки, которыми его пугали скандинавы, не так уж далеки от реальности. Ярун заново связал ему запястья, перекинул длинный конец верёвки через скобу, высоко вбитую на подпирающем крышу столбе, натянул и закрепил. Неждан почти не мог пошевелить руками, поднятыми над головой, не мог обернуться и лишь лихорадочно кусал губы. Работорговец скинул кафтан и повесил его на крюк на дальней стене, перед этим сняв с него вожжи. Подошёл, окинул парня оценивающим взором и медленно провёл по его спине широкой ладонью. Неждан напрягся — ощущения были неожиданными. Тёплые сухие пальцы очертили его лопатки и скользнули вниз по позвоночнику, задержались на пояснице. Затем Ярун сделал пару шагов назад и размахнулся вожжами. Боль была внезапной и резкой. У пленника подкосились ноги, и он упал бы, если б не был привязан. Неждан выпрямился, хватая ртом воздух, и почти сразу же выгнулся от нового удара. Вожжи свистели мерно, Ярун раз за разом поднимал и опускал руку — так ровно и спокойно, словно работал веслом. На спине парня вздувались красные полосы, заставляя глухо стонать сквозь крепко сжатые зубы. Металлические бляшки секли кожу, кровь смешивалась с потом и стекала мутными дорожками, ярко выделяясь на белой спине. Ярун взмок, под облепившей тело богато вышитой рубашкой ходили мускулы. Примерившись, он нанёс последний удар, особенно хлёсткий, от которого Неждан коротко вскрикнул и бессильно повис на скобе. Работорговец добился своего: пленник был окончательно сломлен. В чувство Неждана привело ведро ледяной воды, которой его окатил Ярун. Мотая головой и щурясь, парень пытался привести в порядок мысли и не обращать внимание на жгучую боль: ему казалось, что вся спина превратилась в сплошную открытую рану. Работорговец чуть ослабил удерживающую его верёвку — так, что, при желании, Неждан мог бы сделать пару шагов в сторону от столба. Потом Ярун обошёл пленника и медленно, словно наслаждаясь затравленным взглядом жертвы, стянул через голову рубаху, откинул в сторону. Его тело было великолепным для человека, вот-вот разменяющего четвёртый десяток — могучие плечи, широкая грудь, крепкие сильные руки. Ладонями, казалось, он смог бы разогнуть подкову. Чуть смугловатую кожу на предплечьях и животе пересекали продолговатые белёсые шрамы, явно полученные в боях. Ярун подошёл к парню вплотную и властно взял его за подбородок, вглядываясь в затуманенные болью и страхом голубые глаза. Неждан обречённо осознал, что настоящие неприятности ещё впереди... Работорговец некоторое время рассматривал его — нагло, откровенно, чувствуя свою полную власть над пленником. Потом встал сзади и с силой прижал парня к себе, ухватив поперёк живота. Неждана затопила волна унижения: он явственно почувствовал, что Ярун его хочет. Кусая губы, чтобы не закричать, он мечтал лишь об одном — чтобы всё это как можно скорее кончилось. Что будет потом — Неждана уже не особо волновало, но если бы его спросили, он бы предпочёл быструю и безболезненную смерть. В это время Ярун второй рукой распутал завязки сначала на штанах пленника, потом на своих. Свободного кроя, они сразу скользнули вниз, и уже ничто не мешало работорговцу прижиматься разгорячённым телом к тихо поскуливающей жертве. Неждан не выдержал и едва слышно попросил: — Не надо... Пожалуйста... Ярун лишь усмехнулся. Для него это словно послужило сигналом: одним быстрым движением он властно нагнул парня и без всякой подготовки вошёл в него. Неждан широко распахнул глаза и жалобно всхлипнул. Боль была невероятно, обжигающе острой. Он попытался отдёрнуться, но Ярун цепко ухватил его за бёдра и начал отрывисто насаживать на себя. Неждану казалось, что его рвут на части, он вырывался, глотал слёзы, хватался пальцами за удерживающую его верёвку и хрипло кричал. Работорговец мог бы попытаться сделать своей жертве хоть немного приятней, но не видел в этом смысла. Парень так боялся его — Яруна со страшной силой возбуждала волна идущего от пленника безудержного страха. Ему нравилось чувствовать себя опасным зверем. Он и был им. Он брал пленника грубо, жёстко, рваным ритмом не давая приспособиться. Порой прижимался грудью к кровоточащей спине Неждана, причиняя тому ещё больше боли, кусал за плечи, коротко рыча от удовольствия, наслаждался стонами и всхлипами. Потом резко отпустил бёдра жертвы, так, что парень едва не упал, и, взяв его одной рукой за плечо, вторую запустил в некогда светлые, а сейчас грязные и спутанные волосы. Вцепился крепко, потянул на себя, заставляя пленника выгнуться и закричать ещё громче — беспомощно, жалобно. Резь во всём теле Неждана стала совсем запредельной, он уже не различал отдельных толчков, а чувствовал лишь сплошную, нарастающую волну застилающей сознание боли. Но вот Ярун увеличил темп, закрыл глаза, запрокинул голову и, рыча сквозь сжатые зубы, содрогнулся, изливаясь в истерзанного пленника. Сделав ещё пару рывков, он отпустил парня, и тот в изнеможении прислонился к столбу. Всё его тело сотрясали беззвучные рыдания, не в силах дотянуться до лица связанными руками, он размазывал слёзы о предплечья. Ярун некоторое время постоял, приходя в себя, потом не торопясь надел штаны, отвязал парня и толкнул его к разбросанной на полу одежде. Дрожащими руками Неждан собрал свои вещи, неловко оделся. Работорговец накинул кафтан на голое тело, небрежно, но крепко стянул локти пленника за спиной кожаным ремнём и толкнул его в кучу соломы у дальней стены. Тот безвольно рухнул на неё, перекатился на бок. Внезапно Ярун низко наклонился к пленнику, тот вздрогнул. Работорговец лишь широко улыбнулся, похлопал парня по плечу, поднял с пола свою рубашку, вынул из кольца на стене факел и пошёл к выходу. Заскрипела и хлопнула створка ворот, повеяло морозцем. Неждан лежал, сжавшись в углу, грязный, раздавленный, и неподвижно смотрел в темноту перед собой. Равнодушно фыркали лошади, приглушённо доносился шум из трактира. Боль во всём теле не давала провалиться в спасительное забытье. Неждан пытался вспомнить дом, заботливую мать, юную смешливую Забаву, но перед глазами стоял лишь ухмыляющийся образ Яруна. Истлела последняя надежда.