Будем жить.

- Я же зануда, ты в курсе. Он фыркает и ставит гитару рядом. - Это мне говорит человек, который... В него, сопровождаемая отчаянным криком, летит подушка: - О, боги, нет, только не это, пожалуйста! Они смеются, и Хьюго уходит прочь из комнаты; у него хорошее настроение, значит, сегодня в доме снова будут чистые кружки, а макароны не превратятся в кашу. Он снова берет в руки гитару - бездельничать под прикрытием творческого поиска куда эффективнее, чем просто сидеть, уставившись в календарь напротив. На календарь, вообще-то, лучше в принципе лишний раз не смотреть, потому что до обведенного тремя маркерами дня осталось даже меньше недели; у него осталось меньше недели, чтобы научиться вырываться из нового захвата Хьюго, пока он вопит на весь дом, что двадцать два - это не тот возраст, когда надо считать себя старым и бесперспективным и готовиться отползать на свалку жизни. Музыка упорно не пишется. И у него есть только неделя, чтобы придумать на "у нас всего-то год разницы, хочешь страдать - давай тогда вместе!" ответ более достойный, чем "Это самокопание для избранных, не лезь!". Потому что Хьюго, конечно, сперва будет смеяться - глупо и будто не в тему, как он это обычно делает, - но потом станет слишком серьезным, что, пожалуй, еще хуже. Хьюго порой смотрит на него снизу вверх и всегда с незамутненной убежденностью считает, что он - уже достаточно избранный и весь прямо специальный, и нужный; но это Хьюго, ему легко не верить; приехал из своей Австралии, что он там видел, кроме высушенных озер и кенгуру, много ли он знает? Хьюго сказал бы, что достаточно, чтобы сделать такие выводы, но это все равно не аргумент. - Ну, ладно, ты, пожалуй, зануда похлеще меня, так и быть, - голос вклинивается в тишину комнаты, как клинок. - Я уже готов замотаться в покрывало поярче и тащиться умирать. Но, если запомнил аккорды, можешь оставить на будущее, вдруг кого хоронить придется из звезд. - Да иди ты к черту! - он бы мог вернуть недавний долг и кинуть подушку назад, но слишком лень. Да и обижаться особенно нечему. Диана слушает его песни с решимостью камикадзе; среди тех, кто приходит на их с Хьюго пятничные концерты в подвальном клубе неподалеку, у него слава распространителя депрессии - и ему это, пожалуй, даже льстит. Если бы он писал прозу - это был бы мрачный и жесткий реализм. Поэтому ему по-своему дорог Хьюго - приехавший полмира из Перта в Лондон, впутавшийся во столько историй, больше похожих на сюжеты романтических комедий, что и не сосчитать, утром после смены улыбающийся так, будто среди зимы нагрянул июль, и неисправимый оптимист - не по поведению и занудным фразам, по какой-то неявной внутренней убежденности. Потому что именно Хьюго разбавляет его беспросветную музыкальную скорбь духом твиста или фанка. Потому что он сам признавался и себе, и друзьям, что сдерживает свою мрачность только благодаря Хьюго. И было приятно, что он не один это ценит. "Это соавторство, и за это можно продать жизнь", - убеждал кого-то Хьюго по пьяной лавочке, а он и сам был в драбадан, но запомнил. - "Это как вернуться домой". Дома у Хьюго не было, кажется, никогда; по крайней мере, другим пьяным и мутным вечером, когда не спасал даже холодный свежий воздух, его друг плакался, что, кажется, переезжал за всю жизнь слишком много, чтобы хоть одно место считать родным; "Даже родительский дом дорог просто потому, что там мама и папа". Это ведь, получается, он ему роднее всех?.. Слишком много ответственности, черт. - Слишком много ответственности, - говорит он, когда в очередную пятницу они добираются к нему едва не с рассветом. Кровь, кажется, до сих пор пульсирует в ритме четырех восьмых, у него на щеке алеет помадой поцелуй какой-то пьяной и восхищенной девчонки, и он, кажется, впервые признается себе, что они тоже, в каком-то роде... знаменитости. Пусть у их ног не Вэст Энд и не Уэмбли, половина Лондона и пригородов точно о них хотя бы слышали. - Черт, как неловко. Я же без тебя почти не пишу. А вдруг ты свинтишь в Акапулько, как свинтил сюда? А вдруг мы разосремся, как Beatles, несчастные дети будут вешаться! Хьюго хмыкает с пола и не открывает глаз. Про себя он прикидывает, как давно называть других подростков детьми стало и для него достаточно органичным. Возможно, это порог первого приступа "Я уже слишком стар!", за которыми он раньше только наблюдал, но он слишком пьян и весел, поэтому просто отвечает: - Давай решать проблемы по мере их поступления. - Окей, договорились, сначала мировая слава, потом срач, так? - Как тебе будет угодно, - Хьюго смеется слишком громко для четырех утра, но это неважно; его нога тоже ритмично дергается в четыре восьмых, и от этого он почти погружается в сентиментальность. - Хотя я вот еще планирую нянчить твоих детей. - Когда они будут-то! Диана паникует по этому поводу больше, чем я. - Тогда надо просто решиться, - беззаботно откликается Хьюго. - Вытащим из твоего бара бутылки, будет пеленальный столик. - Ага, а люлька - из чехла для гитары, - он пьяно фыркает и решает, что устал сидеть, валится на пол рядом. - Почему бы и нет? Блин, чувак, ты офигенный, и впереди будет многое, и для этого многого не обязательно бежать вперед и торопиться. Потому что - ну, здорово же все, нет? - Да здорово, здорово, - мямлит он, почти проваливаясь в сон; у них с Дианой еще несколько лет, чтобы обзавестись жильем и решиться на детей, у них с Хьюго еще половина Лондона, Британия и весь мир, чтобы научить их любить музыку, которую они пишут. Впереди действительно долгий путь, и черт знает, что будет впереди, но скоро рассвет, под окном благоухает куст сирени, а у него есть семья и близкие люди - и нет никакого желания предаваться самобичеванию. Значит, будем жить.