Кортик или что же случилось на самом деле.

НИКИТСКИЙ <i>Австрия. Вена. Сентябрь 1945 г.</i> Раннее осеннее утро, но в австрийской столице, на удивление, вовсе не холодно. Солнце уже осветило лучами небо, за окном щебетали птицы, ловя последние лучи тепла, а я молча сидел на подоконнике у раскрытого узорчатого окна (дом постройки 17-го века, который потом не раз переделывался) и курил. Дым кольцами уходил в небо. Сильнее запахиваю шёлковый китайский халат и туже затягиваю узел пояса. Чтобы не скатиться с подоконника, упираюсь ногами в подлокотник кресла и продолжаю курить, сбрасывая пепел в изящную пепельницу. Напротив окна, на разобранной кровати мирно спит Полевой, обнимая руками подушку. Я смотрю на его спину, на которой видны шрамы не только от плетей боцмана, но и моей нагайки, той самой в Ревске, когда я со всей дури приложился на его плечи. Полевой хмурится, словно ему не нравится мой пристальный взор, что-то бормочет и утыкается носом в подушку. Я улыбаюсь. Всё-таки мы сделали то, ради чего Володя почти сорок лет начал сталкивать нас лбами. Вечер накануне. Когда мы пришли ко мне в квартиру, я предложил Полевому коньяк. Тот поморщился и ответил: — Извини, Валерий Сигизмундович, я до сих пор не могу понять вкус любого коньяка. — Тогда шнапс не предлагаю, а самогонки у меня нет. — Очень смешно, — ворчит Полевой, усаживаясь в кресло. — Ну хорошо, кажется португальский портвейн. Знакомый привёз. — Это не черноглазый майор госбезопасности, похожий на казака? =- проницательно спросил Полевой. Я отмалчиваюсь, делая вид, что оглох. Полевой не стал развивать тему дальше и перешёл сразу к сути вопроса: — Зачем ты на самом деле меня позвал, Никитский? Надо ж, на «ты»! — Просто. — Угу, — как-то легко соглашается Полевой и смотрит, как я наливаю из графина портвейн. На столе уже стоит тарелка с фруктами, где большей частью преобладает виноград. Полевой хватает рюмку и со словами: «Ваше здоровье, вашабродь!» — одним махом опрокидывает её в рот. Постояв какое-то время, словно пытался понять вкус портвейна, Полевой хватает со с тарелки несколько ягод винограда, кидает в рот, прожёвывает и внезапно резко разворачивает меня к себе. Портвейн из моей рюмки предсказуемо расплескался. Запах винограда, фруктов и специй щекотал ноздри. — Что это с вами, Сергей Николаевич? Он молчит, а потом положив руку на мой затылок, буквально сталкивает нас лбами. Чёрт, больно! Жаркий шёпот обдаёт мне лицо: — Ты ж ведь не против, Никитский? — Нет, — тихо отвечаю я, продолжая сжимать в руках несчастную рюмку, из которой давно всё вылилось на пол. Собственно я давно был не против, ещё в то раннее утро на линкоре, но тогда мы были несколько в разных весовых категориях. Нет, я был там, где и был, офицер флота Его Императорского Величества, а мешающийся под ногами Полевой — где-то внизу, как обычный матрос. Словно два разных мира, которые случайно соприкоснулись и теперь не знали что делать. Но сейчас я и Полевой были на равных, этим вечером бывший матрос флагмана Черноморского флота не собирался упускать инициативу из рук. Впрочем, и я не красна девица, чтобы ломаться. Из меня словно выпустили воздух, я немного обмяк, понимая, что на сегодняшнюю ночь можно забыть на время о нелегальной работе и позволить Полевому делать всё, что он хочет. — Ты хоть знаешь, что и как, комиссар? — всё-таки не сдерживаюсь и задаю язвительный вопрос. — Ты ж подскажешь, а Валерий Сигизмундович? — Разумеется, — киваю я и высвобождаюсь из рук Полевого, иду к кровати, попутно снимая пиджак и жилет. Полевой расстегнул китель и швырнул его на спинку кресла. В лучах заката сверкнули золотом орденские колодки. Не буду описывать то, что было потом. Оно предназначено лишь для нас двоих. Полевой быстро схватывал, хотя из меня учитель так себе. Сколько времени прошло, я не знаю, но моё протяжное: «Серё-ёжа!» — распугало кажется всех птиц в округе. Да, окно я открыл сразу, как мы пришли. Где-то за полночь, когда я лежал, уткнувшись потным лбом в не менее мокрую от пота грудь Полевого, он тихо сказал: — Не смей больше исчезать. — Не могу тебе этого обещать, — улыбаясь, отвечаю я. Сергей повалил меня на спину, сильно прижал к матрасу и с угрозой повторил: — Запомни, ещё раз исчезнешь и я за себя не ручаюсь. — Серёжа, это не от меня зависит. — От тебя, — как-то слишком уверено сказал Полевой, прикусывая мою шею, словно окончательно заявив все права не только на мою душу, но и тело. Попытался вывернуться, не тут-то было. Выходит, Полевой знает больше, чем говорит. Да и чёрт со всем! Утром будем думать. — Давай спать, — говорю я, отмахиваясь от ненужных мыслей. — Ты уже выдохся? — усмехается Сергей. — Что за тон, матрос Полевой? — ворчу я, очерчивая пальцами черты его лица. Он прихватываем ртом мои пальцы, но я выдергиваю руку и одним броском опрокидываю Полевого на спину, сажусь сверху. — Продолжим? — Попробуем, — даже в темноте я чувствую, как улыбается Полевой. Уснули мы, когда где-то вдалеке на городской ратуше часы пробили три часа ночи. Раннее утро. Я выкурил уже две сигареты, когда Полевой завозился и резко распахнул глаза. Где-то с полминуты он лежал неподвижно, изучая стоящие перед ним кресло с его же кителем на спинке, а потом сонно спросил: — Господи, Никитский, чего тебе не спится? — Товарищ Полевой, ты слишком беспечен в стане врага. — Это в Австрии-то? — удивился Полвой, но позы не поменял. — Ты забыл, кто был против России в Первую Мировую? — Я помню. — На сегодняшний день ничего не поменялось. Австрийцы, да и вообще другие европейцы нам ещё припомнят май сорок пятого. — Ты — пессимист, Никитский, — ворчит Полевой и переворачивается на спину. В том-то и дело, что не пессимист. Я слишком хорошо изучил этих европейцев за двадцать лет жизни среди них. Полвеой продолжал лежать на спине, закинув руки за голову. Следы ожогов на его груди, которые остались с того проклятого взрыва, странным узором расположились по левой стороне. Заметив, что я не отрываю взгляда от его груди, Полевой уселся на кровати и потянулся рукой к галифе. — А тебе не кажется, что поздно стыдится своего тела? — спросил я. — А тебе? Почему сидишь в халате? — Я на подоконнике сижу, да и на улице не лето. Возраст ещё. — Вот и у меня возраст. — Судя по ночи и не скажешь. — Это было, господи, как же оно, это слово это чёртово., — Полевой щёлкнул пальцами, вспоминая. — Гель… — Гештальт, — подсказал я. — Значит, ты закрыл гештальт, проведя со мной ночь? Странно, я думал, что матросам присуща анархия. — Ты о чём? — Да я про те бордели в Петрограде, сразу после революции, где матросы и низшие офицерские чины содомией занимались. Полевой вперил в меня свой злой взгляд, размышляя врезать или нет. Победило второе. — Сам ты анархист, — только и проворчал Полевой, плюнув наконец на попытки дотянуться до своих галифе и кальсон, поднялся и простынь картинно упала на пол. — Древний грек, — шучу я. — Может, римлянин? — ерничает Полевой и одевает кальсоны. Странное дело, но даже в дурацких кальсонах Полевой выглядит прекрасно. Я соизволяю сползти с подоконника и тихо спрашиваю: — Кофе будешь? — Опять ваши барские замашки, Никитский. А нормального завтрака нет? — Нормальный только в кафе на первом этаже дома. — Тогда собирайся и пошли. Раскомандовался! Я гордо прошествовал мимо него в ванную комнату. Полевой, не смущаясь, двинулся следом. Душ мы принимали вдвоём. В кафе мы оказались в кафе самыми первыми посетителями. Хозяин попросил минут пятнадцать для того, чтобы сварить яйца и допечь булочки. Полевой попросил чай. Спустя пару минут, на столе появились тарелки с мясным ассорти (американский бекон и ветчина), а так же кувшин с прозрачной горной водой и два бокала. Вскоре хозяин торжественно внёс и сваренные яйца. Полевой мрачно покосился на американский бекон и принялся чистить яйцо. Я тактично промолчал, что заграницей яйца едят прямо из скорлупы, снимая лишь острую верхушку. Когда мы уже заканчивали есть традиционный австрийский завтрак, к нашему столу подошли Володя с Ксений. Мы поздоровались и я пригласил их за стол. Володя усадил жену и, поглядев нас, уверенно сказал: — Вижу, у вас сладилось. Полевой сделал вид, что оглох и занялся намазыванием масла на булку, а я вытерев губы салфеткой, отпил из стакана и сказал: — Володя, вы слишком любопытны и некорректны. — Да, я не слишком корректен, Валера, но ещё сорок лет назад предупреждал, что так и будет, — Володя сел напротив меня и посмотрел на Полевого. — Ты его чем-то зацепил. Кстати, а чем, если не секрет, товарищ Полевой? — Не секрет, — Полевой отпил из бокала воду. — Глаза. Они были словно ледяная пустыня и в то же время, если ко льду прикоснуться — обжигают. Поэтично. Володя утыкается лицом в плечо Ксении и тихо смеётся. — Ничего смешного, — обижено бурчит Полевой в бокал. — Нет-нет, Сергей Николаевич, — успокаивается Тереньтев. — Меня тоже во время учебы в академии зацепили именно глаза Никитского. — И меня ты выбрал именно из-за того, что я сестра Валеры, — усмехнулась, но не зло, Ксения. — Мы это уже с тобой обсуждали, — в Володе немедленно проснулся старорежимный муж. — Да я и не спорю. Просто констатирую факт — я тебе была нужна, чтобы быть ближе к Валерию. Тактично отмалчиваюсь. На выразительно поднятую бровь Полевого, отвечаю невозмутимым взглядом. Полевой понимает, что наши беззлобные семейные из-за меня или ещё кого-то его мало волнуют, и он внезапно задаёт вопрос: — Где ты был в двадцать девятом году, Валерий Сигизмундович? Чую, что вопрос был задан, чтобы мы перестали ругаться, но и без особой надежды, что я скажу правду. Впрочем, почему бы и нет? — В Канаде, — отвечаю даже слишком спокойно, разглядывая цветы на ограде кафе за спиной Володи. — Мы были вместе, — уточняет Терентьев. Вопросительный взгляд Полевого на самом не сулит ничего хорошего. Володя беспечно продолжает вещать, держа в руках принесённую чашку кофе: — Стали свидетелями пожара в одном из частных пансионатов Монреаля. — Какого пожара? — не понял Полевой. — Того самого, где погиб всего лишь один человек — бывший офицер британского флота Его Величества. Полевой молчал с минуту, а потом тихо спросил: — Тот самый с линкора, у которого под ноги снаряд упал? Мы с Володей смотрим на Полевого во все глаза. Как догадался-то? Поняв, что его слова произвели на нас впечатление, Полевой ворчит: — Двадцать первый год, больница в Москве… Напомнить? — Не стоит, — отмахиваюсь я. — Так что ж там всё-таки случилось? — сухо спросил Полевой. — Ты ж там был, — поджал плечами я. — Ты про Москву или про Канаду? — уточняется Полевой. — А ты про что? — Пока про Москву. Мы все были, но каждый видел что-то своё. Да и мне не всё рассказали. Гриф «Секретно» и с ЧК не поспоришь. Даже Свиридов и тот мало, что узнал. Да и что я видел? Только то, что мимо моего лица мастерски пролетел кортик морских офицеров и проткнул горло лже-чекисту? — Да не лже-чекисту, — отвечаю я, — он и взаправду был чекист. Что-то на подобии типажа князя Андронникова. Сразу после революции занятные типажи были в вашей ЧК. — Она такая же твоя, как и моя. Ты будешь рассказывать, что случилось в Канаде или нет? — Полевой начинает злиться. — Обязательно расскажу, но может начнёт всё-таки Владимир Владимирович Терентьев? Володя кидает на меня недовольный взгляд, но Ксения, сжав его ладонь, тем самым успокаивает. Он допил кофе, отставил чашку и прикрыв глаза начал рассказывать.