Жар и духота

- Может, не надо, Максим Вячеславович? – с едва заметной надеждой проскулил Женька, старательно затаскиваемый Самосватом в тесное помещение подсобки. Признаться, всё существо Егорова сейчас отчаянно поддерживало идею Максима, но вот то, что в миру называлось способностью мыслить здраво, протестовало с не меньшим рвением. – Остальные же скоро подойдут, они всё увидят! Но дверь за Максом уже захлопнулась. И, конечно, он, как обычно, не закрылся на щеколду, то есть, проходной двор вокалистам был обеспечен. А ведь сегодня (к слову, день генеральной репетиции второй части «Эльфийской Рукописи») сюда приедут, как их про себя называл Егоров, «все-все-все»! И даже Екатерина Юрьевна, поющая за темную госпожу Минатрикс и параллельно обучающая и Макса, и Женю сложному искусству вокала, даже она может ненароком зайти сюда и всё увидеть! - Хорош меня так называть. Помалкивай, - коротко, с широкой улыбкой на чувственных, пухлых губах распоряжается Макс и стремительно сдирает с Егорова его черную свободную футболку. Максим просто ненавидел, когда Женя надевал такие – в ней он выглядел, как какое-то странное кудрявое чучело, обряженное в мешок. Не то, чтобы это чучело не казалось, как и водится, прекрасным и изящным, но смотреть на подобное без злости Максим не мог. Сдавленное хныканье и короткие выдохи; здесь становилось жарко. Прикосновения Самосвата становились всё жестче и настойчивее, распаляя юношу и обжигая мягкую кожу каким-то металлическим, почти неживым холодом. На мгновение Женька почувствовал, будто он связан, будто всё тело обвили и сковали тяжелые цепи; обездвижен и оставлен на растерзание времени. Юноша запрокидывает голову назад, но тут же его шеи мягко касаются горячие, распаленные губы Максима, и теперь юноша уже не в силах сдержать рвущийся из груди крик. Снова ужасающе холодные, но дьявольски необходимые пальцы товарища – обхватывают горло. - Как думаешь, что подумает Юра, если увидит нас? - по-змеиному прошипел Макс, нахмурившись и зло улыбнувшись. – Или услышит? Жар и смертельная духота медленно вытесняли кислород, и Егорову вдруг показалось, что прямо сейчас он задохнется, утонет в неожиданно мускулистых руках Максима и сольется с плавящимся, тающим воздухом, станет лишь его частью. Никогда еще молодой вокалист не испытывал ничего хотя бы немного похожего, но ему почему-то это нравилось. А теперь, когда он понял, что Мелисов, в теории, запросто может стоять прямо за дверью подсобки и слышать (а если через замочную скважину хоть что-то можно углядеть, то еще и видеть) всё, что здесь творится, все чувства сразу же обострились, и даже пылкое дыхание мужчины теперь ранило и врезалось в кожу. Короткий, тихий стон и Женя больно закусил губу. Егоров, не смеющий и не желающий вымолвить ни слова, лишь покорно опускает голову и кладет костлявые, вспотевшие ладони на плечи друга, когда чувствует, как он медленно стаскивает с него джинсы и спускает их до ступней; возиться с тугими шнурками причудливых кроссовок Евгения не было ни смысла, ни желания. Парень невольно съежился от легкого, будоражащего страха; отступать теперь некуда, впереди – грозно нависший над ним растрепанный Самосват, позади – серая бетонная стена, и выбор невелик. Поймав Женю за тонкие запястья, Макс грубо и без предупреждения смял губы юноши в резком, остром поцелуе, словно он хотел высосать из друга остатки сознания, вырвать из него всё, что пока еще не подчинилось его трепетной власти. На самом деле, Максим не меньше Юрона любил, когда его слушаются, поэтому Женя вынужден был делать всё так, как он ему велел; истерзанные, почти выпитые вокалистом губы ныли и болели, но Егорову всё больше и больше нравилось, с какой небрежностью и одновременно с какой решительностью друг целует его, с какой силой он сжимает его запястья. Если бы Егоров родился не человеком, а вышел бы из рук искусного мастера в облике хрупкой фарфоровой куклы, Самосват уже давно бы сломал его, и юноша разлетелся бы по бревенчатому полу острыми осколками, на которые бы обязательно наткнулись отчего-то босоногие Ларс и Кривенков. Но высшие силы, если они, конечно, существовали, распорядились иначе, и Евгений был им невероятно благодарен за свое тело и за эту странную игру, в которую его вовлек Макс. Разумеется, будь кто-то из них лишь легко ломающейся, легко бьющейся куклой, играть было бы гораздо тяжелее. Выжатый и исцелованный, Женя чувствует, как Максим резко разворачивает его за плечи лицом к стене и вдруг наматывает длинные кудри на мускулистый кулак; больно, но как-то невероятно одуряюще. Егоров напрягался и расслаблялся, как под контрастным душем; Макс властно держал юношу за волосы и вместе с тем осторожно, почти нежно гладил ладонью по спине. Жалящий, кусающий и тянущий поцелуй ровно в то место, где тонкая шея переходила в горячее плечо, и юноша больше не в силах молчать. Плевать на то, что их кто-то может услышать, плевать на то, что Юра, если узнает, обязательно устроит долгий допрос с пристрастием, плевать на всё. По телу прокатилась тяжелая волна удовольствия, захватив Егорова с головой, и он приоткрыл губы. - Х-хватит, - слабо попросил Женя. Пожалуй, он уже и сам себе не верил. Но Самосват даже не думал останавливаться. На левое бедро опускается звонкий, тяжелый и ноющий шлепок, и Евгений зажмуривается, шумно выдыхая. Зачем это? Как так? Не поздно ли всё прекратить? Все вопросы отошли на задний план, и Егорову всё же пришлось признать… - Тебе нравится? – негромкий, вкрадчивый шепот Макса влился в юношу, окутал всё пространство вокруг него и вплел его в липкую, странную в своем изяществе паутину невероятных узоров, умело сплетенную Самосватом специально для него; Егоров оказался пойман тихим голосом друга. Конечно, Максим прекрасно знал ответ на свой вопрос, но ему дико, до одури хотелось услышать это от юного, вечно всего стесняющегося Женьки. Тот резко распахнул глаза и, не колеблясь ни секунды, выдохнул: - Да. Большего и не нужно. Макс, выпутав пальцы из густых волос Егорова, аккуратно коснулся ладонью розовых, искусанных, истерзанных губ и несильно надавил; Женя, снова прикрыв глаза, впустил их, и сразу три мускулистых пальца погрузились во влажный рот. И лишь когда юноша почувствовал, что еще немного, и Самосват просто порвет ему рот, Максим вынул их и на несколько секунд отстранился. Несколько секунд облегчения, ожидания и мелкой дрожи, предательски бьющей изнутри и пробегающей по коже. Джуйс крепко сжал кулаки и приготовился. Протяжный, жалобный, но отчего-то ужасно мелодичный стон, за какой бы обязательно похвалила Екатерина Юрьевна, вырвался из Жениной груди; сразу два пальца начали медленно проникать в него, и юноша, проскулив что-то бессвязное, весь скорчился и скрючился. Мужчине оставалось только ободряюще потрепать Егорова по взъерошенной, почему-то казавшейся почти детской головушке и успокаивающе погладить по затылку. Впрочем, оба вокалиста прекрасно знали, что боль – явление совсем-совсем недолгое. Когда в тяжелых выдохах друга Максим наконец угадал удовольствие, а Женя уже и вовсе не замечал никакой боли, опутанный каким-то странным, так и не понятым никем блаженством, Самосват совершенно неожиданно вынул пальцы и резко, насколько это оказалось возможно, отшагнул назад. Джуйс сжался от предвкушения; конечно, он знал, что сейчас будет, но почему-то всё равно никак не мог унять поглощающий, распаляющий и сковывающий его страх. Впереди по-прежнему скучная, неинтересная бетонная стена, сзади - лишь шорох джинсовой ткани брюк друга и звонкий, смачный звук удара пряжки ремня об пол. Секунда промедления, и мужчина в первый раз врывается в юное, жаркое тело. Вот теперь Женьке становится по-настоящему больно, но он мужественно терпит, кусая губы и крепче, до побелевших костяшек стискивая кулаки. Никто бы не смог объяснить, на что это было похоже, но теперь Женя чувствовал себя не фарфоровой красавицей с белоснежной, без единого изъяна кожей, а скорее пойманным зверем; игра становилась всё более странной, но и всё более интересной. Максим с силой вцепляется сильными пальцами в Женины плечи и, царапая их и заставляя друга раз за разом всё громче и громче вскрикивать от боли, изящно вплетенной в туго натянутые нити приятной дрожи; пожалуй, юноша и сам не понимал, как ему всё это может нравиться. Да, теперь, если на студии есть хоть кто-то, он уже точно может хотя бы примерно обрисовать себе всё, что творится в этой крохотной подсобке, но ни Макс, ни Женя сейчас об том не думали. Да и возможно ли было думать хоть о чем-то? Несколько мгновений, и Самосват, ворвавшись в Джуйса в последний раз, резко вскрикивает от накатившего нестерпимого, трепетного удовольствия. Совсем скоро наслаждение забирает и Егорова, раскрасневшегося и взъерошенного, совсем как маленький кудрявый воробушек. Эти секунды сущего непонимания были, как показалось на редкость пылкому романтику Егорову, самыми лучшими, самыми яркими секундами во всей его жизни; вокалисты не могли вымолвить ни слова, и лишь два тяжелых дыхания, переплетенных в одно – вот и всё, что слышал юноша. Отдышавшись и немного придя в себя, Самосват закинул свалявшиеся светлые пряди волос за уши и прильнул ухом к деревянной двери, будто стараясь что-то услышать. - Никого нет? – одними губами прошептал Джуйс, съезжая по стене на пол. Почему-то он был уверен, что так и есть. Максим как-то непонятно, неясно хмыкнул. - Кажется, Юрка пришел, - абсолютно спокойно кивнул он; полные губы медленно растягивались в странной улыбке, и у Егорова даже перехватило дыхание. – Держись, Женя. Нам еще объясняться, - почему-то мужчина выглядел теперь просто удивительно, неприлично довольным.